1
0А потом съежился. Сгорбился. Состроил недовольное лицо, снова уставившись в миску.
— И снова извини его, Саша, — начал Абдула как-то устало, — Карим еще глуп.
При этих словах, мальчишка зыркнул на отца, но ничего не сказал.
— Он очень любил брата, — вздохнул Абдула, — подражал ему.
— Брата? — Спросил я.
Лицо Мариам сделалось вдруг скорбным. Абудула тоже стал угрюмым и тихим.
— Его брат, Фазир, — сказал Абдула, — ушел к душманам два года назад. А потом погиб в бою.
— Ты говоришь об этом очень открыто, Абдула, — сказал я немного помолчав.
— Я любил своего сына, — старик с трудом сглотнул тяжелый ком, — но никогда не одобрял его выбора. Никто из нас не одобрял.
Старик выпрямился, поджал губы.
— Видит Аллах, я горд всеми моими детьми. Я вижу, что они растут хорошими людьми. Фазир тоже был хорошим человеком. Но он сдружился с плохими людьми. А я, как отец, увидел это когда уже было очень поздно. Когда Фазира было уже не остановить.
Я поджал губы. Покивал. Глянул на Карима.
— Так значит ты хочешь стать воином? — Спросил я после недолгой паузы.
— Я и есть воин, — пробурчал мальчишка.
— Как и я, — я улыбнулся. — Но знаешь, что я тебе скажу? Война – плохое дело. На войне гибнут хорошие люди. Твой брат, наверное, был храбрым. Жаль, что он ушел к душманам.
Мальчишка глянул на меня с какой-то опаской, с какой-то неприязнью во взгляде.
— Настоящий воин становится воином, — продолжал он, — не потому, что хочет что-то кому-то доказать. Не потому, что он хочет быть воином. Он становится им, потому что должен. Потому что хочет защитить свою семью. Своих близких. Своих друзей и сограждан.
Взгляд Карима сделался удивленным.
— Не торопись, мальчик, — улыбнулся я ему, — и когда-нибудь ты поймешь…
Я глянул на Абдулу.
— Что любой воин, кто прошел настоящую войну, предпочел бы ружью молот и гаечный ключ рабочего.
За столом воцарилось молчания. Вся семья Абдулы притихла. Вслушалась в мои слова. Ни у кого и мысли не возникало, чтобы сказать что-то самим.
— Предпочел бы, даже если понимает, что война изменила его навсегда.
Когда я закончил, в доме сново стало тихо. Только из женской комнаты время от времени доносился тяжелый, болезненный кашель Тарика Хана.
Я знал — Хан слушал наш разговор. Слушал и анализировал."
"Когда Абдула, было, открыл рот, чтобы что-то сказать, из-за тонкой деревянной двери входа в его жилище, раздался старческий, но громкий и все еще сильный голос:
—Абдул Рашид, писар-и Карим! — Ровным спокойным тоном говорил некто. — Салам Алейкум ва рахмат-уллахи ва баракатуху!
Я тот час же заметил, как все семейство Абдулы занервничало: как засуетилась за столом Мариам. Как забегали глаза у Карима. Как напрягся и поджал губы Абдула.
Я глянул в глаза старику. Абдула, опершись руками о бедра, принялся подниматься с паласа.
