2
0Кто за плен — бросай винтовку и отходи в сторону, кто за то, чтоб к своим пробираться, — вставай слева от меня.
На несколько минут, вселяя надежду в сердце старого служаки, в овраге воцарилась тишина. Он уже успел набрать в грудь воздуха для команды, когда на песок брякнулась первая винтовка, затем — вторая, третья, десятая.
Не дожидаясь, пока и капрал бросит оружие, сержант поднял с земли свою нехитрую амуницию и, не оглядываясь, зашагал вперед. Он успел пройти почти сотню ярдов, когда за спиной раздался шум шагов тяжелогруженого человека.
— Эй! Шепард! — хрипло окликнул его капрал.
— Ты ж меня всегда ненавидел, а, Гибсон? — удивился сержант, глядя на приближающегося к нему сослуживца. — Чего ж тогда за мной следом поперся?
— А я и сейчас к тебе любви не питаю, — скривил губы капрал. — Вот только я, как и ты, Присягу давал. Опять же — побахать люблю, а кто ж мне в плену бахнуть-то даст?
— Ну, пошли, коли так, — недовольно фыркнул сержант. — Только если ты, как сейчас, плестись будешь, я тебя ждать не буду. Брошу подыхать к чертям собачьим.
— Ха! Напугал! — презрительно сплюнул Гибсон, но шаг прибавил. — Ты за собою следи, а я уж как-нибудь и сам справлюсь…
Через полтора месяца разъезд колониальной полиции, объезжавший границу Наталя, наткнулся на странную парочку в рванье, отдаленно напоминающем британские мундиры. Особенно поражал незнакомец с нашивками капрала.
Грязный, оборванный, заросший бородой и, скорее всего, вшивый. Еле передвигая ноги, он упрямо тянул за собой самодельные волокуши, с которых до земли свешивался рукав с сержантским шевроном.
— А чтоб сдохнуть, ты, Шепард, того даже думать не моги. Коль ты помрешь, кого ж я ненавидеть-то буду? Так что ты терпи, дружище, хоть из вредности, но терпи…
* * *11 марта 1900 года. Мафекинг.
Площадь перед ратушей. Полдень
Де Ветт в очередной раз обвел внимательным взглядом готовые к финальному броску войска и перевел взгляд на городские часы ратуши — до срока истечения ультиматума оставалось меньше десяти минут. В том, что атака увенчается успехом и последний оплот британцев падет, он не усомнился ни на мгновенье.
"Часы гулко пробили полдень, и тяжеленные створки старинных дверей с жалобным, словно оплакивающим своих защитников скрипом распахнулись. Вслед за этим из мрачной темноты свода на залитую солнцем и кровью площадь вышел немолодой уже мужчина в кителе английского полковника. Некоторое время он молча стоял один, глядя в лазурное небо полными слез глазами.
