Ничей ее монстр

Фото улыбающейся женщины с девочкой и с мужчиной… Женщины, которую тот самый аноним называл моей матерью, а мужчину моим отцом.

Вот они где-то в парке, вот они катаются на лодке, вот они взобрались на какой-то утес, а еще на одном снимке они бродят по лесу с корзинками и собирают какие-то мухоморы. И я невольно ощущаю, как на мои глаза наворачиваются слезы. А потом как камнем по голове. Несколько фото, где они с Барским. То с ним одним, то с его семьей.

И еще одна фотография, где моя мать и Барский вдвоем. Не знаю кто их фотографировал. Они стоят на берегу реки.

У нее в волосах какие-то цветы и она держит Барского за руку. Именно она. Он нет. Его пальцы разжаты… а ее сплетены с ними. Она улыбается… улыбается, а в глазах пусто.

Я отшвырнула фотографию и обхватила голову руками. Мне казалось моя голова сейчас лопнет, что ее разорвет от тех мыслей, что сплелись там в кровавый сгусток, готовый разлететься на куски вместе с черепной коробкой.

Открыла глаза и снова посмотрела на все фотографии, обхватив себя руками за плечи и пытаясь согреться, потирая кожу, покрытую мурашками. Внизу коробки лежали конверты с письмами.

Много писем, скрепленных между собой канцелярской резинкой. Я выдернула один из конвертов и лихорадочно вскрыла.

Я еще не понимала, как все это оказалось в доме. Мой мозг еще не хотел ничего воспринимать, не хотел работать. Я поднесла одно из писем к глазам. Пробежалась взглядом и громко втянула в себя воздух. Так громко, что мне показалось стены, содрогнулись от этого всхлипа.

«Твоя дочь родилась ночью. В проливной дождь. Такой же дождь лил, когда ты любил меня в том рыбацком домике. Помнишь, Захар? Помнишь, как я тогда мечтала остаться в нем навсегда?»

Я выронила письмо и остекленевшим взглядом смотрела стопку… стопку с болью.

Стопку агонии. Я онемела и оглохла. Мне казалось, что в эту секунду передо мной разверзлась пропасть и я в нее полетела на такой адской скорости, что у меня из ушей и из носа потекла кровь. Она и правда потекла… из носа. Капнула на пожелтевший лист бумаги. Так бывало… после рождения Гриши если я нервничала. Вытерла тыльной стороной дрожащей ладони. А перед глазами картинки рваные и обрывки дикого голоса Барского:

— Никаких вопросов, — почти исчезнувшим голосом проскрипел Барский, — этого ребенка не будет.

Аборт. Сегодня же. Сейчас же.

— Но надо узнать сроки… надо хотя бы…

— Я сказал аборт! Плевать на сроки! Вы вытащите из нее ЭТО какой бы срок сейчас не был!

Повернулся ко мне. И глаза дикие, безумные, расширенные, застывшие.

— Я не хочу делать аборт, — и мой голос звучит так жалобно и тихо.

— Никого не волнует, чего ты хочешь! — Рявкнул он, — Вычистить! Немедленно! Сейчас же!

Повернулся к врачу.