3
0
Затем он смог сглотнуть скопившуюся во рту слюну. Это ощущение, такое простое и обыденное, сейчас показалось ему настоящим чудом.
Через тридцать секунд его губы отчетливо дрогнули. Он попытался что-то сказать, но из горла вырвался лишь невнятный, хриплый сип. Но это был звук! Его звук!
Еще через полминуты он, собрав все остатки воли, смог наконец выдавить из себя слова.
— Что… что ты… со мной сделал… ублюдок?
Голос был чужим — хриплым, слабым, надломленным. Жалкое подобие его властного, привыкшего командовать баритона.
Он ощутил одновременно и пьянящий триумф от того, что снова может говорить, и всепоглощающую, бессильную ярость от того, насколько жалко он сейчас звучал.
Разумовский в ответ даже слегка приподнял бровь, словно искренне удивляясь такому вопросу. Эта реакция сделала его еще более зловещим.
— Я? — переспросил он. — Я вас лечу. Спас вашу жизнь дважды за последние два дня. Сначала от анафилактического шока, потом от разрыва почки. А сейчас пытаюсь вылечить от смертельного аутоиммунного заболевания. По-хорошему, вы должны быть мне благодарны.
— Ты… отравил меня! — прошипел Мкртчян, пытаясь вложить в свой слабый голос всю свою ненависть.
— Нет, — лекарь покачал головой с терпением наставника, объясняющего прописные истины неразумному ученику. — Вас отравила ваша собственная иммунная система. Это редкое заболевание, синдром Черджа-Стросс. Один случай на миллион. Вам просто очень не повезло.
Он встал и начал медленно прохаживаться по палате. Его голос изменился. Исчезла даже видимость врачебного участия, он стал холодным, отстраненным, как у следователя, зачитывающего материалы дела."
"— Ашот Мурадян. Владелец небольшой шаурмичной в спальном квартале. Был должен вам некоторую сумму денег. Вы отдали приказ своим людям его «проучить». Ваши люди немного перестарались. В результате: тяжелая черепно-мозговая травма, множественные переломы ребер, ушиб легких и, как следствие, моторная афазия. Он больше никогда не сможет нормально говорить, Артур.
Мкртчян слушал, и его ярость начала медленно тонуть в подступающем, вязком страхе. Этот лекарь знал все. Абсолютно все.
— Я не… я не знаю никакого Мурадяна… — прохрипел Мкртчян. Это была рефлекторная, инстинктивная ложь, последняя попытка удержаться на ногах, когда земля уже ушла из-под них.
— Знаете, — спокойно перебил его лекарь, не дав закончить. Он полез в свой кейс и достал второй, заранее подготовленный шприц с прозрачной жидкостью. — И я знал, что вы будете отпираться. Это «Эгида-семь». Тот самый препарат, который вас парализовал. Один укол вот этой дозы — и вы снова немой камень на следующие восемь часов.
Он медленно покрутил шприц в пальцах, давая Мкртчяну рассмотреть тонкую иглу, отблеск света на стекле.
