6
0Подозреваю, когда будут устраивать соревнования пулеметчиков – а ведь непременно начнут когда-нибудь, – будут давать в точности такие же часы…
– Я видела пулеметы в каком-то иллюстрированном журнале… Ой!
– Что такое? – встревожился Ахиллес.
– Я только сейчас сообразила… У меня ведь совершенно не осталось патронов. Что я буду делать как помощница сыщика, если случится стрельба?
Лучше бы тебя, милая, вообще не оказалось там, где, очень возможно, случится стрельба, подумал Ахиллес. Потому что в таких случаях стреляешь не только ты – стреляют и в тебя. И потом… Сможешь ли ты выстрелить метко, сможешь ли ты выстрелить вообще? Он не раз слышал от воевавших, как трудно впервые в жизни выстрелить в живого человека, даже если прекрасно знаешь, что это твой враг…
– Ну можешь просто-напросто припугнуть пистолетом, – сказал Ахиллес. – Это с револьвером обстоит совершено иначе, опытный глаз сразу подметит, заряжен он или нет, а вот что касаемо пистолета – тут уж никаким зорким глазом не определишь…
– А ты дашь мне пострелять из твоего пистолета? Что ты смеешься? Если жадничаешь, так и скажи.
– Да нет, при чем тут жадность, – сказал Ахиллес, отсмеявшись. – Я подумал: хорошенькие же мы ведем разговоры, выбравшись на свидание в лесную глушь… Пистолеты, патроны…
– Ой, правда… – Ванда чуточку смутилась. – Какая же я дурочка…
Закинула ему руки на шею, прижалась всем телом и прильнула к губам. Снова нахлынуло ласковое, нежное, долгое безумие, но теперь все обстояло иначе: в его объятиях была уже не нецелованная барышня, а юная женщина, успевшая многому научиться, и оттого голова кружилась сильнее, чем в прошлый раз в городском саду…
Жаль только, что и самое лучшее на свете когда-нибудь кончается… Когда нежное наваждение растаяло, оказалось, что они не стоят, а лежат в объятиях друг друга на толстом ковре сухих сосновых иголок. Как это получилось, оба решительно не помнили. Смущенно переглядываясь, поднялись. И оказалось, что у самого пылкого любовного свидания есть и оборотные стороны – им пришлось очень долго очищать спины друг друга от сосновых игл, следя, чтобы не пропустить ни одной. Но они, конечно, ни о чем не жалели.
Ванда старательно привела в порядок волосы (хорошо еще, сказала она с улыбкой, что может пока что носить гимназическую косу), спросила:
– Что ты уставился так озабоченно? Неужели платье где-то порвалось?
– У тебя губы распухшие, – сказал Ахиллес.
– Ну, неудивительно, ты так долго меня мучил, изверг… – Она достала из ридикюля круглое зеркальце в оправе из гильотинированного[91] серебра, полюбовалась на себя, сказала беспечно: – Ерунда, о чем тут беспокоиться?
– Кто-то может догадаться…
– Ты настолько пуританин или боишься меня скомпрометировать? – прищурилась Ванда.
