14
0
— Куда это ты? — встревожилась мадам Элиза, когда спустя время Анна приказала Глаше подать ей редингот и шляпку на меху. За окном уже почти стемнело, и пусть метель улеглась, но снег все падал, кружась в замысловатом медленном танце.
— До дома усадебного, — ответила Анна. — Возвращу книги, покамест возможность для того есть. Пафнутий Иванович был столь добр, когда позволил мне пользоваться библиотекой, негоже его под барский гнев подводить. Вдруг приметит Оленин, что романов нет на местах? А так… покамест нет его… А может, что возьму с полок. Чего вы желаете, мадам? Расина? Мольера?
— Я бы желала, чтобы ты в такую непогоду тут была, при мне! — твердо ответила мадам Элиза, но знала, что ее слова так и не будут услышаны — уж слишком блестят глаза, слишком сильно поджаты губы Анны. — Хотя бы провожатого возьми. Вон Дениску пусть кликнут! По темноте-то ходить… ah voilà! [545]
Снег охладил пылающее лицо, приятно коснулся холодной влагой тающих на лице снежинок, и Анна вдруг почувствовала, что не зря вышла из дома в сгущающуюся вечернюю темноту. Чуть замедлило бег сердце, успокоилась кровь, не ныла странно душа, будто примерзла на холоде ноябрьского вечера."
"Но при виде светлеющей громады дома среди черноты парковых деревьев все же заколотилось в груди, перехватило дыхание, будто от быстрой ходьбы. Хотя может, так оно и было, подумала Анна, когда Дениска с трудом распахнул перед ней входную дверь в темный вестибюль. Может, просто от ходьбы быстрой так сердце колотится, и только! Глупое сердце! Вон как темно в доме, как тихо… Разве ж так бывает, когда барин в усадьбе? И не питай надежды никакой, мое глупое сердце…
Как же были знакомы все повороты и все проходы через анфилады! Каждое очертание мебели (хотя нет — в большинстве комнат появилась и новая), каждый силуэт статуэток и ваз. Анна тихо шла через темные комнаты, прижимая к себе книги, стараясь не вспоминать, как когда-то выглядели эти комнаты при свете, не вспоминать голоса, которые звучали в них. Она наблюдала за восстановлением усадебного дома со стороны эти два года, заходила с молчаливого позволения Пафнутия Ивановича, занявшего пост дворецкого в Милорадово, в комнаты и залы, будто заново открывая их. Как и бальную залу на втором этаже.
Анна не могла не улыбнуться грустно, когда вспомнила о том. Снова сверкала позолота светильников и лепнины стен даже при тусклом дневном свете, играли красками росписи, блестел начищенный паркет. Ни единого следа, которые оставили на память о разграблении варвары. Будто и не было ничего — ни войны и грабежа, ни разрухи и бедности. Ни того расставания… Она прошлась тогда в экосезе по этому навощенному паркету, улыбаясь толпящимся в дверях лакеям и горничным, что поднялись взглянуть на барышню, дворецкому и мадам Элизе.
