14
0— Ma bien-aimé Aniela — это что-то говорит вам? Я же вижу по вашему лицу, что говорит, что вы ведаете о том! О, je vous prie! Скажите же! Vous n'allez pas me tromper! [419] Только вы! Скажите же мне правду. Без жалости! Racontez tout sans rien cacher [420], я хочу знать все!
И спустя минуту колебаний и сомнений его собеседник заговорил, отводя глаза в сторону от его внимательного взгляда, будто стыдясь того, что Андрею предстояло выслушать…
Глава 26"
"Анна ходила между цветниками партера позади дома до тех пор, пока не замерзли ноги в тонких ботиночках, не стали ледяными от осеннего холода ладони, которые она безуспешно прятала в рукавах пальто. Она боялась отходить от дома далеко, уходить глубже по аллеям парка, но все же сошла сегодня на одну из аллей, прошлась на пару десятков шагов вглубь и быстро вернулась, тяжело дыша. Еще был жив страх. Слишком живо еще было воспоминание о том, как бежала в сумерках по аллее залесной, как металась между деревьями в лесу. До сих пор ныло все тело, а синяки на руках и ногах еще не сошли, несмотря на все хлопоты над ними Пантелеевны, на все ее холодные примочки.
И рану на скуле неприятно холодил легкий ветер, играющий ныне с прядями ее волос, выбившихся из узла на затылке. Она ушла из кухни на прогулку, не заходя к себе в покои. Только накинула тонкое бархатное пальто, что принесла спешно Глаша вниз, набросила на плечи кашемировую шаль. Хотя надо было бы ее повязать, как эшарп, на голову, подумала Анна, снова вздрагивая при очередном порыве ветра.
Но в дом идти не хотелось. Даже с этого холода. В доме снова будут эти взгляды — сочувствующие, тревожные, подозрительные. Провести девице ночь вне приглядывающих за ней глаз, особенно когда лес и окрестности были полны чужих, тех, кто пришел сюда с явно недобрыми намерениями… Разве это могло остаться без внимания, без расспросов и лишних подозрений?
Потому и предпочитала ныне Анна чаще оставаться в своих покоях, скрываться от остальных в тишине своих комнат. И не стала отныне спускаться на совместное времяпровождение в комнатах первого этажа, и свое место за столом в малой столовой не занимала с тех пор, как ушли чужие из Милорадово. Потому что Анна не могла выносить этих взглядов, что порой устремлялись на нее домашними украдкой.
Даже отец не поверил ей, когда она сказала, что была в сарае всю ночь одна, провалившись в сон только под утро. Оттого и вышла к сторожке только после полудня следующего дня.
— А отчего рана на лице, душа моя? — спрашивал нежно и как-то чересчур мягко отец слабым голосом, трогая ее локоны. — Отчего синяки на руках и ногах? Платье порвано было…
— Я поранилась в лесу. А синяки от того, что падала, покамест бежала от поляков. А что до платья… разве можно по лесу пройтись через ветви и не попортить его? — отвечала Анна.
