10
0Слышал только какие-то бумажные шорохи и ее шаги к окну и обратно.
– Все! Обернись! – тоном фокусника разрешила Таня.
Он повернулся.
– Смотри!.. Ну же!.. Что-нибудь видишь?
Павел оглядел Таню, стал осматривать комнату, но ничего, никаких изменений ни в чем и нигде не обнаружил.
– Ничего! – пожал он плечами.
– Господи! Пошире открой глаза! Внимательней смотри! – с веселой досадой приказала Таня.
И он снова стал неторопливо и внимательно исследовать комнату. Вспомнил, что слышал ее шаги и догадался, что она прошла к окну. И почти сразу же увидел: у окна над кроватью, где он повесил портрет Тани, подаренный ему на Монмартре Максимом, висел еще один – его портрет. Нарисован он был в той же манере. Как Павел и предполагал, Максим нарисовал его по памяти и подарил Тане.
– Вижу! – обрадовано рассмеялся Павел.
– Какой же ты бестолковый, – с легким кокетством сказала она, и тоже засмеялась.
Постепенно их смех перешел в безудержный хохот. Но хохотали они уже вовсе не оттого, что Павел бестолково осматривал комнату и не сразу заметил на стене, прямо на него глядящий, свой портрет. Просто с них вдруг слетела скованность, настороженность, они словно вычеркнули из своей жизни время их разлуки, и снова были такими же, как прежде, совсем молодыми, веселыми и очень друг в друга влюбленными.
Продолжая хохотать, Павел подхватил Таню на руки и закружился по комнате.
– Мы не расставались! Ничего этого не было! Я очень тебя люблю! – в кружении выкрикивал он.
Поставив ее на ноги, он снова, но теперь тихо и нежно повторил:
– Я, действительно, очень и очень тебя люблю.
– Я тоже, – сказала Таня так же тихо, и на ее глаза снова навернулись слезы.
– Я не могу поверить… – хотел еще что-то сказать Павел.
Но она положила свой палец на его губы:
– Ничего не говори. Давай помолчим. Слова сейчас не имеют никакого значения.
Они стояли посредине комнатки обнявшись – и молчали. Было так тихо, словно остановилось время. Не мычали в стойле коровы, не пофыркивали лошади, не покрикивали за окном сонные ночные птицы.
– Что ты хотел сказать? – спросила она.
– Не помню.
– Может, ты хотел спросить, как я все это время жила?
– Да, и это. У меня много вопросов. Но они, как нитки в запутанном клубке. Не одну не могу вытащить.
И они опять смеялись. Не оттого, что он сказал что-то смешное. Просто так. Оттого, что им было хорошо, что впереди у них было четыре дня. Целых четыре дня, принадлежащих только им. Целая вечность.
Его разбудил все тот же страдающий бессонницей петух. Павлу даже показалось, что он каким-то способом выбрался со своей загородки, подкрался к их окну и из куриной вредности истошно завопил.
Но Таня не проснулась.
Павел сел на кровати и стал внимательно ее рассматривать.
