Красотка

Она будто не понимала, что такое внимание прессы мне неприятно. Ей представлялось, что популярность – это в любом случае хорошо. Вполне допускаю, что, будь у Натки все в порядке с лицом, она бы сама уже появилась в СМИ с рассказами обо мне.

Я даже думать боялась о том, какие истории может при случае наплести журналистам сестрица, но на всякий случай строго-настрого запретила ей контактировать с какой-либо прессой. А на следующий день застукала дурочку, когда она фотографировала трюмо, которое вполне успешно заменяет мне гримировальный столик. В тот момент на нем помещались два потертых помадных тюбика, огрызок косметического карандаша, недорогая тушь для ресниц и баночка дешевого крема «для всего». По мнению Натки, фото этого скромного набора, дополненное провокационным вопросом «И что можно сказать об этой женщине?!» и хэштегом #судьякузнецова, очень оживило бы ее Инстаграм. Я согласилась, что так и было бы, и запретила сестре упоминать мое имя в соцсетях. И имя, и должность, и вообще все.

– Ты же маскируешься? – я указала на очередной шарфик, скрывающий личико нашей Гюльчатай. – Считай, что я вообще легла на дно, слилась по цвету с грунтом и стала невидимой. Как камбала.

– Хочу жареной рыбы, – после паузы, которую я ошибочно сочла периодом осмысления сказанного, заявила моя легкомысленная сестра. – Звякни Сашке, пусть купит в круглосуточном на проспекте хотя бы морского окуня.

– Сама звякни, – отговорилась я.

После моего категорического отказа спонсировать избавление дочери от постылых щек, Сашка разговаривала со мной неохотно и холодно. Я терпеливо ждала, пока снегурочка оттает, и в ожидании этого момента не усугубляла ситуацию – то есть не давила на дочь, даже если был повод. В результате она почти каждый вечер подолгу гуляла с Фомой. Мне это казалось жутко незаслуженным: в конце концов, что-то нелестное про ее щеки сказал именно Фома! Тем не менее проводить время с ним Сашке нравилось, тогда как моего общества она старательно избегала.

Вот где справедливость?

Не скучно, но безрадостно прошла одна неделя, началась другая, и, наконец, у табора Сушкиной состоялось премьерное выступление в зале суда.

– Ай-нэнэ, ай-нэнэ, – мысленно простонала я, окинув взглядом присутствующих.

Видит бог, я не отрицаю своеобразной прелести цыганочки с выходом, но полагаю, что ее экспрессия хороша под звездным небом у костра и на сцене театра «Ромэн». Судебное заседание и пляски с бубнами не очень-то сочетаются. А труппе Элеоноры Константиновны только звонкого музыкального инструмента в руках и не хватало. Если, конечно, не трактовать слово «бубен» вульгарно, называя так лицо, по которому руки чешутся настучать.