5
0
– Предположим, мы нашли и засадили его в хорошо знакомую вам клетку. Что ему предъявить? Какие доказательства?
Она остановилась и развернулась к нему. Вид решительный.
– Доказательства? Вам нужны доказательства? Будут вам доказательства!
Агата чуть подалась вперед, будто хотела броситься на него или совершить худшую глупость: вроде поцелуя благодарности, кто знает. Но духу не хватило. Она отпрянула.
– Прощайте… Ждите скоро…
– Агата, подождите. Что вы собираетесь делать?
– То, что обещала вам, чиновник Пушкин! – с вызовом бросила ему. – Я всегда выполняю свои обещания!
Она убегала вниз по Тверской, лавируя между прохожими.
Чувства – большая помеха в сыске. Да и не только в сыске. В жизни от чувств одни неприятности. Холодный разум, математический расчет – что еще нужно мужчине, чтобы обрести счастье? Пожалуй, высыпаться по утрам и лениться, когда душе угодно. И тогда будет рай. Но где он, этот рай? Нет его и не будет на земле. Зато свой личный ад человек себе устроить всегда сумеет.
Пора было возвращаться. Пушкин повернул в сторону Гнездниковского переулка, но не двинулся с места. Одна догадка пришла ему на ум. Догадка была столь проста, что требовала немедленной проверки. Он плотнее запахнул отворот пальто. Веселый морозец полегоньку пробирал.
11Прежде Москву ротмистр не любил. Совсем не так, как не любит высокомерный петербургский житель, привыкший к блеску столицы. В этой нелюбви странным образом смешивались живое любопытство и редкая брезгливость. Побывав в Первопрестольной от силы раза три, он был удивлен кипящим водоворотом домов, вывесок, улиц, лавок, переулков, торговцев, тупиков, лотошников, площадей, церквей, нищих, юродивых, торговок, пролеток, трактиров, которые сплелись в яркий клубок. Ему казалось странной загадкой, как можно было построить город без всякой логики, много веков жить в нем, разрастаться, защищать от врагов, гореть дотла и отстраивать заново, но не по логическому плану, а в еще большей путанице. С другой стороны, ротмистр испытывал физическую неприязнь к московской грязи, неопрятности, привычке толкаться и вообще вести себя на улице так, будто весь город – это частный дом, где можно ходить в халате и тапочках, зевая и почесываясь. Дитц думал, что самым тяжким наказанием для него может быть перевод на службу в Москву.
Нынче тайная неприязнь стала ненавистью. Дитц никак не готовился к поездке. Вернее, рассчитывал утром приехать, забрать арестованную и привезти на Николаевский вокзал, нигде не задерживаясь. Одет он был в модное пальто, которое чуть-чуть защищало от мороза при быстром шаге, легкие ботинки, перчатки тонкой кожи и обычную шляпу. Хуже холода, подбиравшегося со всех сторон, была растерянность. Ротмистр не знал города.
