5
0Силой надзиратель и так не был обижен, а вот лишний раз смазать замок ленился.
– Что же за копотун[8] такой на мою голову сдался, – бормотал Мохов, с такой силой дергая головку ключа, что мог надломить поворотный зубчик. Навесной замок скрипел, но не сдавался. Заело накрепко. Заключенная рисковала остаться за решеткой надолго. Не по воле закона, а по прихоти ржавчины.
Дело уже шло на принцип: кто кого – замок надзирателя или надзиратель тупую железку. Наконец Мохов вцепился мертвой хваткой и выжал из себя с хрипом и свистом всю силу, какая скопилась в мышцах, без остатка. От натуги лицо его побагровело, щеки раздулись – казалось, еще немного, и надзиратель лопнет мыльным пузырем. Человек оказался крепче железа. Замок жалобно крякнул и сдался.
– Вот же какая вещь коварная, – сказал Мохов, тяжело дыша, вытаскивая из ушек замковый хомут и открывая решетку. – Выходите, барышня…
Исполнять приказание заключенная не спешила. Агата прижалась к стене, разглядывая пол.
– Я никуда не пойду, – заявила она.
Мохов ухмыльнулся.
– Вот тебе раз… От еды и питья отказалась, а теперь новый фокус. Тут у нас быстро послушанию учат, – и он внушительно помахал кулаком, в котором был зажат поверженный замок. – А ну, очищай камеру!
Агата бросила взгляд, от которого Пушкин должен был разлететься в осколки. Если бы был стеклянным.
– Что вы со мной хотите сделать? – спросила она так строго, будто имела на это право.
Такое поведение надзиратель не одобрял. Если бы не чин из сыскной, давно бы выволок дамочку, характер арестованных он умел ломать, как спички.
– В тюрьме до суда держат, нечего в участке прохлаждаться, – сказал он, двинувшись к ней.
Агата отпрянула в дальний угол камеры, то есть на полшага влево.
– Не подходите ко мне… Не смейте… Я закричу…
Сопротивление раззадорило. Тут не с замком дело иметь. Мохов просунул руку и рывком выдернул упрямую девицу. Агата и охнуть не успела, ну, немножко успела, как оказалась за порогом камеры. Решетка захлопнулась. Силой надзиратель обладал недюжинной. Держал ее руку, как веточку, которую мог сломать в любую секунду. Было больно, Агата изогнулась в неудобной позе, когда локоть оказался выше лица, но не плакала. Даже слезинки не уронила.
На ее мучения Пушкин взирал с полным спокойствием.
– Куда прикажете, вашбродь? – спросил Мохов, маленько поддернув локоть девицы, от чего та еле удержалась на ногах.
Пушкин развернулся и пошел из арестантской. Надзиратель двинулся за ним, не замечая, что Агата упирается. С легкостью тащил за собой, будто ничто ему не мешало. Сопротивление было бесполезно – Агата сдалась и шла куда вели. На крики сил уже не хватало.
Перед участком стояла пролетка с замерзшим извозчиком. Пушкин кивком указал Мохову, чтобы пленницу подсадили на ступеньки.
