Конец света отменяется

Пусть посмотрят, в каком состоянии здание, – и вернутся наконец в реальность! Всего доброго! – Он резко кивнул и направился к выходу.

– Мой пансионат в прекрасном состоянии! – заорала в удаляющуюся спину Анна Степановна. – Всегда все довольны были! Пока такие, как вы, не понаехали! Только не обломится вам ничего, ясно? И всякие-прочие покупатели… – она выплюнула последнее слово, как грязнейшее из ругательств. – Мне тут не нужны – только и знают, что на море задарма ездить!

Замершие у дверей ребята переглянулись – возникло неприятное ощущение, что она говорит как раз про них. Точнее, орет!

– Я сама найду деньги, слышите?! Инвесторов найду, которые оценят! Тут снова будет пансионат! Такой же, как был!

Мужчина обернулся через плечо и тихо сказал:

– Если как был, достаточно подождать пару лет – и вы снова будете его продавать. – Входная дверь распахнулась, блеснув отраженным в стекле солнцем, незнакомец сбежал по ступенькам и скрылся из виду.

Директорша осталась стоять в полутемном холле, ее большие руки опустились, широкие, полные плечи сгорбились, стриженая голова поникла, а в глазах стояли и злость, и настоящее горе. Надежда Петровна шумно вздохнула. Вадька и Катька одновременно взяли маму за руки – еще совсем недавно закрывали поликлинику, где мама проработала всю жизнь. Сказали: нет на вас денег у государства, ищите другую работу, а пациенты пусть ищут других врачей! Хорошо, тогда все обошлось: отец Мурки и Кисоньки как раз «оживил» давно закрытый завод, которому понадобилась поликлиника для рабочих. А если б не обошлось?

Разнесшийся по всему холлу вздох заставил Анну Степановну вскинуть голову и посмотреть на сгрудившихся у дверей посетителей. Некоторое время она молча разглядывала их, словно не понимая, откуда те взялись. Наконец ненакрашенные губы скривила презрительная усмешка, и женщина гаркнула, как корабельный боцман:

– Машка! Иди, принимай, очередные халявщики со своим гусем приехали!

А после, как солдат, через левое плечо, повернулась и, печатая шаг, направилась к кабинету с надписью «Директор».

– Иду-иду! – донеслось с лестницы, и по ступенькам сбежала черноволосая смуглая девушка лет восемнадцати. – Вы, что ли? – явно ориентируясь по гусю, бесцеремонно спросила она. – А готовить у нас нельзя!

Как всегда при упоминании о том, что гусей вообще-то едят, Евлампий Харлампиевич нахохлился, а Катька грозно сдвинула брови.

– Это домашнее животное! – отрезала она.

– Тогда уж домашняя птица! – рассмеялась девушка Маша.

– Домашняя птица – которую готовят. А Харли – домашнее животное, – пояснила девочка.