4
0Шуточный подтекст для слова «папочка» в нашей переписке отныне кажется слишком вульгарным и неуместным.
Муж успевает прочитать сообщение раньше, чем я открываю меню редактирования текста. Жду его ответа, но он внезапно пропадает из сети.
Разнервничавшись, я кусаю свою нижнюю губу, за что тут же получаю выговор от визажиста. Девушке вновь придется трудиться над тем, чтобы мой рот приобрел стойкий темно-фиолетовый оттенок и не был похож на огромный синяк.
Когда Игнашевич после перерыва влетает в фотостудию, работа возобновляется с новой силой. Он требует, чтобы я выдавала по шестьдесят разных поз в минуту.
— Я хочу видеть дерзость в твоих глазах. Дай мне больше страсти. Где огонь, Каролина? — кричит он время от времени. — Что ты как бревно, Горская? За столько лет могла бы и пластичнее стать.
Кровь закипает в жилах от каждого слова этого напыщенного мужика. Сжимаю челюсти и через силу прогибаюсь в пояснице. Все делаю именно так, как хочет Игнашевич. Но фотограф все равно остается недовольным. Кривит нос и отворачивается.
Молча просматривает полученные снимки вместе со своим ассистентом. Минутой спустя без стеснения он говорит, что он на месте моего мужа тоже ушел бы от меня к любовнице.
— Разве такая угловатая и худая девка может возбуждать здорового мужчину? Ужасно, это просто ужасно. Не зря ее муж обзавелся любовницей. Кошмар, никуда не годится. Надо обязательно переснимать.
Слова фотографа эхом проносятся по углам помещения. Девочки, которые покрывали мои ноги и руки новым слоем масла, застывают на месте. Они с сожалением поглядывают на меня, но молчат.
Температура моего внутреннего кипения достигает апогея, когда наши взгляды с фотографом пересекаются. Какими бы ни были мои отношения с супругом, но никто не имеет права обсуждать их в моем присутствии.
Пятидесятилетний мужчина не скрывает нахальной улыбки, глядя на мою растерянность. Отталкиваю от себя гримеров и громко выругавшись, я спускаюсь с подиума. Подхожу вплотную к Игнашевичу и требую извинений. Тот лишь смеется мне в лицо и требует вернуться в кадр.
— Или ты продолжаешь работать как велено, или тебя больше никогда не пригласят в Европу. Усекла?
И хотя голос фотографа сквозит ядом и ненавистью, его сальные взгляды на мою грудь говорят о совсем другом. Поведение почти пятидесятилетнего мужчины заставляет мою спину покрыться холодным потом.
Видимо, унижение — его излюбленный метод власти. Он откровенно кайфует от того, что принижает других. Пока Горский был рядом, эта сволочь сдерживалась. Теперь показывает свое естество на полную катушку.
