Камуфлет

Кружки рождались около каждого несчастного, имевшего неосторожность купить свежую газету, а тем более развернувшего ее прилюдно. Откуда ни возьмись слетались эксперты, знавшие Высочайший указ назубок и требовавшие дискуссии.

Признаться, исторический момент общество приняло с обидным для властей небрежением. Вместо выражений восторга и всяческих похвал мудрому правлению слышались крики «позор», «обман» и — даже страшно представить: «конституция» и «парламент»! Ну, что будешь делать, все мало российскому обывателю: дали ему палец, так норовит всю руку оттяпать.

Старший городовой Иван Трифонов как раз заступил на дневной пост, обходя вверенную привокзальную площадь с твердым намерением не допустить беспорядков, каковых пока не наблюдалось вовсе. Кипение политической жизни в заневском уголке Петербурга было наитишайшим. Одни господа отправлялись на дачи, другие — приезжали дневными поездами. Забытые коробки и помятые свертки — вот главные заботы местной публики.

Трифонов сделал неторопливый кружок, прогнал с глаз долой попрошайку, помог пожилой даме погрузить баул на извозчика, указал, как пройти на Новгородскую, и даже погрозил фабричному, сумевшему в такую жару набраться по самое горлышко.

— Здравия желаем, Иван Тимофеевич, — раздался голос откуда-то сверху, словно с небес.

Трифонов поднял ладонь козырьком и разглядел на козлах силуэт знакомого извозчика в нимбе солнечного света:

— Здорово, Растягаев, тебе чего?

— Прощения, значит, просим, не видали сегодня Никишку Пряникова?

Городовой значительно, где-то даже грозно, крякнул и спросил строго:

— Тебе зачем?

— Так он, подлец, целковый у меня занял, уж неделю не отдает.

— В участке он, так-то вот — сообщил Трифонов со значением.

Извозчик Растягаев аж ахнул:

— Да за что же? Никишка и мухи не обидит!"

"— За то, что клад нашел, — и городовой весомо усмехнулся.

Возница тут же насторожился:

— Какой клад?

— А такой, что ему господин пассажир в сундуке оставил.

— Вашьбродь, а сундук случаем не весь резной, мореного дуба, и уголки медью обшиты? — тревожно спросил Растягаев.

— Положим, что так. Ну, а ты, Герасим, откуда знаешь, а?

— А что, велик клад?

— Да уж так велик, что не унести, — пошутил Трифонов.

— О, какая досада! — вскричал извозчик, нецензурно, ошпарил лошадь кнутом и рванул прочь со всех колес. Городового окатило пылью и прочихался он до самых печенок.

Августа 6 дня, года 1905, ближе к половине второго, даже жарче

На углу Офицерской улицы и Львиного переулка

До печенок ведь проберет ротмистр, требуя дежурную пролетку.