Я хочу от тебя сына

— Вот она, — медсестра говорит в нос, наверное, тоже болеет. — Только недолго, смотрите, а то будет мне, что я вас впустила. Она еще заразная.

— Я болел корью в таком же возрасте как она, — слышится знакомый голос, и меня начинает трясти уже не от лихорадки. — Долго болел, а ко мне приходил только наш сторож. Он тоже переболел корью и не боялся заразиться.

Тимур. Тим Талер, он пришел. Я пытаюсь разлепить глаза, и у меня немного получается.

— Доминика, привет, — он садится возле меня на стул в белом халате и в больничной маске. Все равно красивый. — Я пришел тебя навестить.

Я хочу сказать, что хорошо учусь, и что до сих пор ношу тот ранец, хоть он уже потрепанный. Но губы не слушаются, из груди вырывается сипение.

— Пить…

— Пить надо теплое, я тебе принес чай с малиной, здесь в больнице вечно такое дерьмо…

Чай льется в чашку, я чувствую его аромат. Меня аккуратно приподнимают вместе с подушкой.

— Давай же, пей, он сладкий.

Жадно глотаю восхитительно теплый — не горячий, теплый — чай и благодарно улыбаюсь. Но голубые глаза поверх маски смотрят с жалостью, и мне хочется плакать. Меня не надо жалеть, потому что когда жалеют, потом не смогут любить.

— Нн-не… нне… надо…

— Хорошо, я оставлю тебе чай, тут его целый термос. Попрошу дежурную медсестру, чтобы она помогала тебе пить. Тебе нужно много пить, чтобы выздороветь, — Тим говорит, а я бессильно откидываюсь на подушку.

От чая становится лучше, но мне хочется думать, что это от того, что его принес Тимур. Получилось разлепить веки, и я вижу на тумбочке большие оранжевые апельсины.

— Хочешь апельсин, Доминика?

Я поворачиваю голову на бок, на большее не хватает сил.

— Смотри-ка, живой, — Тим с интересом рассматривает котенка, которого я привезла с собой в больницу. У него пока еще глаза, а не пуговицы. — Как ты его назвала?

— Ла-ки.

Это мой талисман, его зовут Лаки, потому что он приносит мне удачу. Очень хочется рассказать об этом Тимуру, спросить, почему он больше не приходит к нам, но не могу выговорить так много слов.

— Пора, — скрипит дверь, слышится голос медсестры, — ей пора делать уколы.

— Да, я уже ухожу, — Тим встает, а у меня текут слезы, — выздоравливай, Доминичка.

— Тим… — я их глотаю и сиплю изо всех сил, — за-бе-ри… ме-ня.

— Шшш, — он гладит меня по голове, — тихо, тебе тяжело говорить.

Мне хочется схватить его за руку и просить, плакать. Он может забрать меня, стать опекуном, у нас все мечтают если не о родителях, то хотя бы об опекунах. И Тимур может, он совершеннолетний. А для меня он единственный во всем мире родной человек, больше нет никого.