2
0
С трудом подняв руку, я дотронулась до амулета, которым так долго удерживал меня Мариуш Толль. Он казался холодным и безжизненным, но…
– Он не работает, – повторил магистр. – Снимайте. Два проклятия страсти уничтожают друг друга. К сожалению, – чуть тише добавил он, – я не мог освободить вас иначе. Если бы я просто снял проклятие, вы…
– Навсегда осталась бы бесчувственной. Пустой изнутри, – повторила я так часто звучавшие слова лорда Мариуша. – Умерла бы, оставшись живой."
"Моя рука бессильно упала. Я не верила своим ушам, не верила этой вновь обретенной свободе. Я все еще ощущала себя оглушенной. Растерянной.
Я подняла взгляд на Нордвина. Его смуглое лицо в свете огня казалось совсем темным. А еще бесконечно родным и до невозможности, до разрывающей сердце невозможности красивым. Я судорожно вдохнула, переполненная нахлынувшими чувствами.
Огонь согревал. Тепло приятной волной разливалось по телу, почти забывшему как это – не быть скованным невидимым льдом. Дрова тихо потрескивали в камине, а сердце, вдруг встрепенувшись, забилось чаще – словно бы осознав, что теперь ему ничего не мешает.
– Вам помочь? – Лорд Толль легко, как нитку, разорвал золотую цепочку на моей шее. Отбросил в сторону амулет, с тихим стуком упавший на пол. – Вы свободны, Этериэль.
Я беспомощно смотрела на него, не зная, что сказать.
– Это все была игра, – наконец произнесла я. – Вы разыграли меня.
Почему-то было очень больно. До слез, которые так трудно было сдержать.
– Я разыграл связующих судьбы, – возразил лорд Толль. – Признаться, меня давно интересовала эта загадочная организация. В кругу придворной аристократии ходило столько слухов об их практически непогрешимой репутации организаторов счастливых браков. И политически выгодных, чего я не мог не заметить. Мой сводный брат, с которым вы, я полагаю, знакомы, таким образом получил должность императорского советника. Хотя, должен сказать, я не сразу понял, что девушки, которых заставляют связывать судьбы, и сами связаны. А рабство, милая моя Тери, в нашей империи под запретом.
«Милая». Мариуш Толль называл меня милой. От острой, совершенно невыносимой боли вдруг потемнело в глазах. Я не привыкла, нет, я совершенно забыла, что же это такое – чувствовать. И до чего это порою больно.
Я попыталась встать, но Нордвин удержал меня, мягко опустив ладонь на плечо.
– Не вставайте пока. Слабость скоро пройдет, и я вас отпущу.
– Отпустите? – эхом повторила я, чувствуя, как неприятно шевельнулась внутри пустота.
Его рука все еще лежала на моем плече, и, должно быть, он чувствовал мою дрожь. А я дрожала – в теплой гостиной, в уютном кресле у огня я дрожала так, словно бы в одном тонком платье стояла в метель на заметаемой снегом дороге Приграничья.
