Фенёк

Парфюм не самый популярный, но всё же достаточно доступный, мало ли…

— Сергей Павлович? — обратился консьерж тихо, когда все уже прошли в просторный холл с лифтами. — Вам тут девушка передала, — он протянул конверт, обыкновенный, без марок и надписей. — Хотела в почтовый ящик, но я не пустил.

— Какая девушка?

— Не знаю, обыкновенная такая, в шубе, худенькая.

— Понятно, спасибо, — он взял письмо… даже не запечатанное. Написанное явно в неудобном положении, спеша, неровными буквами, почерком, который он бы узнал… всегда.

Быстро смяв листы бумаги, он подошёл к дверям лифта.

— Что это? — Илья.

— С работы передали.

— В новогоднюю ночь?

— Допросы не устраивай… да, в новогоднюю ночь.

— Конечно, — нервно дёрнул ногой.

— Илюша, — одёрнула Мария Антоновна, — у нас Новый год, — с улыбкой и укоризной покачала головой, косясь на Марину.

— Ладно, — фыркнул.

Маловероятно, что Илье было доподлинно известно, где находился его отец, когда с его матерью случилось то, что случилось. Кажется, следователям хватило такта увести парня из комнаты, где они беседовали с отцом, спрашивая, где он был и с кем… но точно Сергей сказать не мог, а спрашивать не решался.

Юля выказала желание спать в бабушкиной комнате, Марине выделили комнату для гостей, дополнительным плюсом было то, что комната находилась далеко от комнаты Ильи. Павел Александрович устроился в комнате Юляшки, на надувном матрасе, а Сергей ушёл в спальню… ту, самую.

Больше часа он смотрел на смятые листы бумаги. Больше часа, в итоге откинул их в сторону. Он не мог… не мог прочитать, не мог даже думать о Ксюше…

Хотел бы он сказать, что простил женщину с россыпью полупрозрачных веснушек, хотел бы он забыть её… хотел бы, но не мог.

Он лёг на подушку, и в тишине смотрел на такую же пустую, соседнюю. Для чего-то на этой широкой кровати так и было три подушки, как при Маришке.

— Мариша, — зашептал, — Мариш, где ты? — перевернулся на спину. — Лучше тебе там, скажи мне, лучше? Я ленты тебе привёз и сок яблочный, ты любила. Марина, господи, ну ответь же хоть что-нибудь. Как мне теперь жить, что Юльке говорить, как Илье в глаза смотреть, матери твоей?.. Ушёл бы вслед за тобой… да сил нет. И наши пропадут.

Он встал и зашёл на лоджию, плюнув на всё, закурил, смотря на чёрное небо и вспыхивающие огни салюта. Дёрнул фрамугу на себя, поддалась, окутав ледяным воздухом.

— Ох, Марина…

Выкурив сигарет пять, а то и больше, давя рвотные позывы, он взял смятые листы в руки, они пахли зимой, знакомыми духами и Ксюшей — его Фенеком.

Он не узнал ничего нового, но за ночь прочитал его бессчётное количество раз, то приближая к глазам, то отодвигая, не признаваясь даже себе, что читать мешают слёзы.

Она писала, что любила его, что любит, что будет любить, может быть, всегда.