Двум смертям не бывать

— Приедешь?

— Непременно. Как только смогу вырваться.

Он снял перстень с гербом, протянул девушке:

— Возьми. Если не получится свидеться, пусть останется на память.

Она надела кольцо на большой палец, попробовала — вроде не падает.

— Не знаешь, кто там? — Рамон указал на живот. — Глупо, откуда бы ей знать.

— Мальчик.

— Славно. — Теперь он улыбнулся по-настоящему.

И пусть он будет называть отцом кого-то другого. Главное, что девочка и сын будут жить. И никакой Сигирик до них не доберется.

Рыцарь выпустил ее руку. — Поезжай. И не оглядывайся.

Лия всхлипнула, тронула поводья. Рамон долго смотрел вслед, пока кавалькада не исчезла за горизонтом. Взобрался в седло и поехал домой.

Если бы за измену просто рубили голову, Рамон был бы счастлив. Да пусть хоть четвертуют. Лишь бы не стоять перед притихшей толпой. А может, толпа и не была тихой, просто он сам не слышал ничего кроме биения сердца.

Одному господу ведомо, чего стоило держать голову гордо поднятой, когда трещала срываемая котта, что носят поверх брони. Пока снимали доспех. Любуйся, народ, вот кольчуга коварного и вероломного рыцаря! Народ любовался. Когда еще увидишь, как с рыцаря снимают броню, деталь за деталью, оставляя лишь в нательной рубахе.

Когда Рамон подъезжал к воротам, его уже ждали. Ночь под стражей, наутро — суд. Двадцать рыцарей, каждого из которых он знал много лет, смотрели кто с недоумением, кто с жалостью. Оправдываться Рамон не стал. Да и в чем, собственно, оправдываться: в том, что не позволил отправить на костер женщину, не совершившую никакого злодеяния?

— Думаю, сей рыцарь заслуживает снисхождения. — Сказал Дагобер. — Ведьма околдовала его, это очевидно. Справедливо ли заставлять человека отвечать за деяния, совершенные в помрачении рассудка?

— Все знают, что если рыцарь тверд духом и истинно верит в господа нашего, никакая ведьма не способна смутить его дух.

Отца Бертрады Рамон мог понять. Похоронив дочь, тот жаждал крови. Не ведьмы — так того, кто посмел отвести от нее возмездие. Но лучше бы на его месте сидел сейчас кто-то другой. Впрочем, какая разница? Ведь и вправду — «все знают».

— Я уж не говорю о том, что он пребывал в блуде с ведьмой.

И это тоже все знают. Но будь его воля, Рамон вколотил бы слова о блуде обратно в произнесшую их глотку.

— Негоже судить об этом тому, кто не смог дать дочери понятие о девичьей чести. — Не удержался он. Грех плохо думать о покойной…. но если бы не эта дура, ничего бы не было. По правде говоря, если бы он тогда не рассорился с Лией, тоже ничего бы не было. Не пришлось бы его спасать, и никто бы не узнал, что девочка — ведьма. Так что поделом, и будь что будет.

Отец Бертрады изменился в лице.

— Ты…

— Тихо! — оборвал его Авгульф. — Незачем превращать суд в балаган.