До того как

– Мать твою, да! – раздается женский голос из-за тонкой, как бумага, стены.

– Заткнитесь на хрен! – Колочу в панель старого дерева, зажимаю уши подушкой.

Еще целый год мудохаться, еще год идиотских занятий и экзаменов. Еще год унылых тус и неудачников, которые слишком озабочены мнением о себе окружающих. Год затворничества, а потом я свалю в Лондон, где мне и место.

2

Он до сих пор помнит, как маленькая комнатка в общежитии наполнилась запахом ванили, когда он впервые остался наедине с этой девчонкой. Мокрые волосы, изгибы тела под полотенцем… Он первый раз заметил, как налилась румянцем гнева ее грудь. Она еще не раз на него разозлится – чертовски сильно разозлится, – но он никогда не забудет, как поначалу она пыталась быть вежливой. Он-то принял вежливость за гордость, думал: еще одна дурочка пытается косить под женщину.

Оставшись один, в ловушке собственных ошибок, он цепляется за воспоминания. Воспоминания о том, как злился он, как злилась она, – лишь они помогали ему держаться, когда она его покинула.

* * *В первый день осеннего семестра за людьми наблюдать интересней всего: придурки носятся, как курицы с отрезанными головами, девчонки надевают лучшие шмотки, лишь бы привлечь внимание парней.

Все это повторяется каждый год, во всех уголках земного шара, где есть универы. Меня приговорили учиться в Центральном вашингтонском, но мне тут нравится. Учеба идет легко, и преподы дают послабления. Как ни странно, я произвожу впечатление усердного студента. Если бы я «прилагал больше усердия», то мог бы учиться гораздо лучше, однако у меня нет ни времени, ни сил зацикливаться на оценках, планах или вообще на чем бы то ни было. Я не пропаду, что бы там профессора ни думали. Могу неделю пропустить, а потом сдать экзамен на «отлично». Преподы не докапываются.

Передние ряды в студенческом клубе – самое выгодное место, чтобы наблюдать шоу. Моя любимая часть – когда родители начинают обливаться слезами. Забавно, мамочка спровадила меня с таким нетерпением, а эти ведут себя так, словно им руки-ноги отрезают, когда их детишки – взрослые детишки, замечу я вам, – поступают учиться. Им бы прогуляться по району, где я рос, – бросились бы целовать землю Центрального вашингтонского.

Женщина с искусственными буферами и выбеленными волосами обнимает хиленького сынулю в клетчатой рубашонке. Не могу сдержать ухмылку, когда пацан начинает рыдать мамочке в плечо. Отец стоит в сторонке от этого жалкого зрелища, сверяется с дорогими часами, ждет, когда же жена с сыном наконец прекратят распускать сопли.

Я вот представить не могу, чтобы мои предки так обо мне пеклись.