До того как

Больше не летает на крыльях фантазии, а ведь нам обоим это так нравилось. Она беспокоится о мелочах, не играет со мной на травянистом холме, хотя порой просит поддержки, пусть даже я занимаю не первое место в ее сердце.

Впрочем, чувство юмора сохранить Триш сумела, и каждую ночь я молюсь, чтобы она его не утратила окончательно. Чем чаще я заглядываю, тем ярче горит ее огонь. Теперь я заезжаю к ним каждую неделю, дважды в неделю – Триш сама попросила. Кена все чаще не бывает, и в доме становится пусто. Триш делится со мной тревогами и шепотом вопрошает в темноту о самом страшном. Я, притворяясь, будто знаю все ответы, как добрый друг советую поделиться тревогами с возлюбленным.

Об этом скоро приходится пожалеть. Как-то в один из тех редких вечеров, когда Кен не учится и отдыхает дома, мы собираемся у них на кухне, потягиваем виски, делимся последними событиями в жизни. Беседа клеится с трудом. Кен наливает себе еще стакан. Он даже не думает положить лед. Он вообще пьет чистый виски.

Триш громко вздыхает и уходит в крохотную гостиную, где присаживается на подлокотник дивана.

– А что, если наш мир заключен в стеклянный шар и стоит где-нибудь в игровой у ребенка-инопланетянина? Словно муравьиная ферма? – С каждым глотком виски акцент Триш становится все сильней.

– Что за бредовый вопрос, – фыркаю я, и виски выходит у меня носом. Кен не улыбается. Нисколечко. Тогда я встаю и потягиваюсь, лишь бы не оставаться с ним за столом один на один.

– Ладно, – говорит Триш. – Что, если завтра наступит конец света, и окажется, что все мы зря так упорно работаем и мало спим?

Ее глаза отражают свет и поблескивают в сумраке гостиной. Гат забирается ей на колени, и она гладит его по желтовато-рыжей шерсти.

Я задумываюсь над вопросом. Если завтра я умру, узнает ли она, как сильно я ее желаю? Как сильно ее люблю?

Тут Кен смеется. Правда, отвечает он совсем неожиданно:

– Упорно работаем? Да что ты об этом знаешь?

Кен улыбается и, нагнувшись над столом, запрокидывает голову. Вид у него пугающий. Гат, похоже, чует угрозу. Триш глубоко вздыхает. Я ни разу не видел, как они ссорятся, но если начнется перепалка, то я ставлю на Триш. Гат спрыгивает на пол и уносится в коридор. Мне тоже следует уйти, но я не могу.

Кен залпом допивает остатки бурого пойла в стакане.

– Прости, я, кажется, не расслышала, – злобно произносит Триш.

Стараюсь не обращать внимания на то, как дрожат у меня руки, когда Кен встает и начинает орать. Хочется встряхнуть его, чтобы он пробудился, очнулся от состояния сомнамбулы, в котором пребывает последнее время, в котором орет на Триш, осыпает ее ругательствами, поливает грязью. В желудке у меня будто закипает лава, когда Кен бьет Триш по лицу. Ее слезы жгут мне ладони, когда я обнимаю Триш.