До того как

Дни напролет она занималась живописью, танцевала и пела, обещая, что однажды мы с ней уберемся из нашего серого городишки.

– Я сумею убедить твоего папу, – говорила она. – Мы здесь не умрем.

Правда, сдержала она обещание лишь наполовину – ушла два года назад, на рассвете. Не могла, наверное, и дальше справляться со стыдом от того, что она всего лишь мать и супруга. Мало какая женщина стыдится такого, но моя мама – случай особый. Она хотела внимания, известности. Не добившись славы, она винила меня, хотя не желала в том признаваться. Стыдилась меня, постоянно напоминая, что я сделала с ее телом. Мать часто рассказывала, каким ее тело было до родов. Как будто я сама решила появиться из ее утробы.

Хоть я и мешала ее мечте осуществиться, мать обещала мне мир. Рассказывала о больших и ярких городах и огромных билбордах, на которых, как она думала, должны быть ее изображения.

Как-то ранним утром, после очередных рассказов о мире накануне вечером, я увидела через толстые металлические балясины на лестнице, как мама катит чемодан к двери по устланному ковром фойе. Она накрасилась и уложилась феном. Наверное, вылила себе на голову половину баллончика с лаком. Переступив порог, она обернулась посмотреть последний раз на красиво обставленную гостиную. Закрыла за собой дверь и, наверное, с облегчением прислонилась к ней по ту сторону, улыбаясь так, словно получила путевку в рай.

Я не плакала. Просто спустилась на цыпочках в гостиную, стараясь запомнить лицо мамы, ее слова и поступки. Я хотела помнить все: наши игры, беседы, объятия. Даже тогда я сообразила: жизнь меняется. В окно гостиной я видела, как мама садится в машину. Глядя на подъездную дорожку, я осознала, что мама всегда была ненадежной. Отец, может, и боялся уехать из родного города, где у него была потрясающая работа, зато он, черт побери, надежен.

Миссис Гаррет осторожно касается кончиков моих волос.

– Если выкрасить голову розовой пищевой краской, это не изменит случившегося.

Забавно она высказалась.

– Я покрасила волосы не потому, что ваш сын истек кровью у меня на глазах, – резко говорю я, вспомнив, как сильно напомнила кровь стекающая в раковину насыщенно-розовая краска.

Отталкиваю ее руку. Да, мои слова грубы, но кто она такая, чтобы судить меня?

Переваривая услышанное, миссис Гаррет, должно быть, представляет изувеченное тело Кертиса, с которым я два часа просидела в машине, прежде чем прибыла помощь. Я безуспешно пыталась порвать его ремень безопасности. От удара металл погнуло так, что я не могла пошевелить руками. Я закричала, когда кожу мне распороло зазубренными краями. Мой возлюбленный сидел неподвижно, не издавая ни звука, а я кричала на него, на машину, на все мироздание.

Свет померк, когда Кертис побледнел и обмяк.