4
0
В конце концов, не выдержал и он — закричал, сокращая последние минуты жизни до секунд. Крик его, отчаянный, звериный, нечеловеческий, разнесся по болоту. И в тот же миг топь под ним колыхнулась и с чавкающим звуком поглотила всего без остатка…
Легран открыл глаза — перед ним плыло что-то зеленое, мутное. Он думал, что смерть будет, мучительной, но короткой. Однако смерть обманула его, обхитрила. Она оказалась неожиданно долгой, почти бесконечной, и при этом — какой-то крайне неудобной, болезненной. Некоторое время он не мог понять, почему ему так неприятно, и вдруг угасающее сознание озарила догадка: неудобство возникло оттого, что что-то твердое тыкалось ему в голову, попадая то в темя, то в лоб.
Палка! Откуда-то посреди болота взялась палка! Может быть, это дерево свесило ему свою спасительную ветвь, может быть… Впрочем, неважно! Он натужился из последних сил, высвобождая руки из трясины, и схватился за палку. Палка перестала бить его, остановилась, застыла. И Легран ощутил, как от нехватки воздуха стучит у него в ушах сердце. Еще несколько секунд, и он откроет рот, и туда хлынет зеленая жижа, и все, что было до этого, окажется зря, потому что глаза его наполнятся тьмой.
Но тут палка в руках дрогнула и потащила Сержа наверх. Главное — не выпустить, думал он, пока сознание его ускользало во тьму, главное — не выпустить…
Спустя несколько мгновений лицо его, облепленное тиной, изуродованное мутной жижей, с кровоточащей раной на лбу показалось над водой.
Угнездившийся на твердом островке финн-проводник кивал суровой физиономией, махал, покрикивал:
— Тафáй-тафáй! Тафай-тафай! Терсы́сь, фы́тассю!
Пока Леграна тащили из болота, он не прилагал никаких усилий, просто руки его мертво вцепились в палку, и никакими силами нельзя было их отцепить.
Спасен, подумал он в изнеможении, все-таки спасен…
Финн выволок его на сухой островок, сам сел рядом на пенечке, учил жизни, выговаривал.
— Нáтта пы́ло критя́ть… Упáл полóто — крити́! Не упал — не крити, упал — крити, не упал — не крити, упал — крити…
Легран молча лежал на спине, смотрел в занюханное бледное небо, слушал затихающую болтовню финна. Перед глазами его все еще плавала зеленая марь трясины. Что, если вся жизнь — и есть болото, которое постепенно заглатывает человека? Пока ты молодой, ты этого не чувствуешь, с возрастом становится труднее, а к старости только на то тебя и хватает, чтобы тихохонько утопать и сплевывать тухлую жижу, не имея даже смелости закричать «на помощь!»
— Куда ты смылся? — наконец спросил он у проводника.
— Не мы́лся, — возразил проводник, — сопсе́м не мылся. Хоти́л перёт, мотре́л перёт, зад не фи́тно.
— Вот утонул бы я, а ты бы без гонорара остался. Что бы стал делать? — упрекнул его Легран.
