5
0
Он выглядел очень молодо, старше неё, но, кажется, ненамного.
— Дети, но не мои. Сестрёнка, почти сестрёнка и почти племянница. И они умные, потому что от меня не шарахаются. Советую брать с них пример. А сейчас вообще спать, ещё полночи до рассвета.
Он снова натянул одеяло по самую макушку, и обхватил её, и возле него и впрямь было тепло и как будто безопасно.
Надо же, лучшая защита от ночных страхов! Что ж, попробуем.
* * * *В следующий раз Катерина проснулась от того, что её гладили по спине. Вот прямо гладили — кончиками пальцев, вдоль позвоночника, то поднимаясь до лопаток, то спускаясь вниз к ягодицам, очень нежно. И было светло.
Тьфу, рубаха же, ясное дело, задралась. Как всегда ночью. Заходите, люди добрые. Что делать-то?
Она только попыталась приоткрыть глаза, как её поцеловали — сначала один глаз, потом второй. Легко коснулись губами. Да что ж такое-то!
Набрать воздуха да высказать всё, что думает!
— С добрым утром, рыжехвостая, я же вижу, что ты не спишь, — уже улыбается, не успел проснуться, а уже улыбается!
— Кому доброе, а кому как, — проворчала Катерина и села на постели.
Он её не удерживал. Но — смотрел и улыбался. И — куда-то дел свою рубаху. И остался на нём только вычурный крест на вычурной цепочке.
Эх, Катерина залюбовалась. Молодой, сильный, гибкий. Горячий. Наверное, как-то похоже мог выглядеть Рональд, но — тот не улыбался, тот ухмылялся. А если и улыбался — то непременно с подтекстом и смыслом. А этот — разлёгся тут, понимаете ли, бери меня всего и без остатка.
— Отчего же утру не быть добрым? Тем более, я тебе обещал, что высплюсь и буду весь твой, — и смотрит-то как задорно!
Да среди Телфордов она ни у кого такого взгляда не видела за тот год с лишним, что здесь живёт!
— А мне оно надо вообще? — поинтересовалась она.
— Всем надо, — он дотянулся и погладил её щёку.
Коснулся кончиками пальцев, провёл средним пальцем от виска до угла губ. Обвёл губы. Дотронулся до кончика носа.
Да её за всю жизнь, то есть за две, никто столько не трогал! В той жизни — вообще мало трогали, что уж. Здесь — главным образом хватали. А чтоб вот так нежно…
— Ты… почему всё время меня трогаешь?
— Потому что тебя трогать очень приятно. Это отдельный вид наслаждения — трогать тебя.
— Потрогаешь и успокоишься?
— Потрогаю и соблазню тебя. Вдруг ты тоже захочешь… потрогать? — и подмигивает так значительно своими серыми глазами.
А глаза так и искрятся в неярком утреннем свете.
— Ну вот ещё, — а сама вдруг поняла, что ведь хочет!
Хочет дотянуться до его щеки, до ухоженной бороды и усов, до макушки. Или вот… что это у него на руках? У них что, бывают татуировки? Зачем? И шрамы, у него ещё и шрамы, несколько, тонкие — значит, давние, уже время прошло.
— Сомневаешься, — смеётся он.
