Бросок из западни

Максим положил руку на автомат, и его палец прижался к спусковому крючку. Именно так, чтобы чувствовать его, не нажать случайно, задремав. Коган лежал рядом, потирая грубую щетину на подбородке и разглядывая черные в ночи скалы.

– А чего нам бояться, – равнодушно отозвался напарник. – Либо получится, либо нет. В крайнем случае, нас убьют, и тогда нам уже не о чем будет беспокоиться. Не придется краснеть перед Платовым. А вот если у нас все получится и нас не убьют, то я тебе обещаю, что проблем и забот у нас будет ого-го сколько!

– Пессимист, – констатировал Шелестов.

– Реалист, – возразил Коган. – Я бы даже уточнил, что реалист-лирик! Самая редкая разновидность реалистов на земле, которые любят жизнь и людей вопреки. Учти, именно вопреки. Вопреки всем усилиям судьбы-злодейки, они продолжают любить и верить.

– Ты не реалист, Боря, – вздохнул Шелестов, – и даже не лирик. Ты словоблуд и зубоскал.

– Раньше ты так о Сосновском говорил. Что, в нашем полку прибыло?

– Сосновский еще и бабник несусветный. Тут тебе его не догнать и не перегнать."

"Было в этом разговоре что-то, что исходило из глубины души.

За обычным мужским трепом сквозили переживание, желание верить, что товарищ жив и они его спасут, вытащат. Невозможно думать о том, что Сосновский погиб, что он уже мертв. Никто не видел тела, никто не видел его гибели. Значит, он жив, значит, говорить о нем можно и нужно как о живом. И даже лучше говорить, а не просто вспоминать про себя. Пусть в этом есть какое-то суеверие, но нужно было именно говорить, так было легче. Они помолчали, глядя на скалы, на море, на светлую полоску прибоя у берега. Смотреть на звезды не решался никто. Это зрелище, это великолепие алмазных россыпей расслабляло, отрывало от действительности. А она была такова, что каждую минуту могла открыться дверь в скале и оттуда могли выйти японцы. И оперативникам придется убивать, потом допрашивать оставшегося в живых японца. Потом, конечно, убить и его, а потом…

– Жалко, если выйдут ночью, – проговорил Коган с ленивыми интонациями, какими разговаривают обычно, чтобы просто скоротать время, просто поговорить от нечего делать.

– Это точно, – согласился Шелестов. – Если бы просто перебить надо было, то в темноте сподручнее. А вот допрашивать в темноте человека, который по-русски «ни бельмеса», трудно. Даже такому матерому следователю, как ты.

– М-да… – неопределенно пробормотал Коган. – Матерый… Заматеревший… Мать вашу…

Они сидели, почти не разговаривая. Дремали понемногу по очереди по договоренности. Шевелились, чтобы согреться на камнях, которые к утру начали остывать. А потом наступил рассвет.