Брат жениха. Цена измены

Мне и правда легче сейчас. Как минимум от того, что я высказалась и больше не юлю, обманывая его, но зачем-то упорно продолжая ходить к нему на прием…

Валентин все это время сидел в своем кресле, даже не сменив позы.

-Вы закончили с тем, что хотели бы сейчас сказать мне, Дана?- спрашивает тихо.

Я молча киваю. Наверное, в моих глазах сейчас надежда. Такая, как у бездомных собак, которые смотрят на прохожих в ожидании подачки. И я ее жду. Жду, что он выдаст мне волшебную таблетку и все закончится.

-Во-первых, браво. Вы очень смелая девушка, Дана.

То, что Вы нашли в себе силы это рассказать, говорит о вашем мощном стержне и внутренней силе. А во-вторых, раз уж мы с Вами встретились не в тот период, когда Вы были маленьким подростком, только начинающим жить и пытающимся справиться с болью, то говорить мы будем все-таки по-взрослому, согласны?

-Согласна,- тихо отвечаю я.

-То, что вижу я в Вашем случае как специалист, можно без труда разделить на две проблемы, Дана. Во-первых, это сильнейшая травма детства, которая, безусловно, оказала огромное влияние на вашу жизнь и восприятие мира.

В-вторых, конечно, это влияние последующих обстоятельств и мнения родственников, которые проживали ту же утрату и трагедию вместе с вами и потому вы как маленький ребенок неизбежно учились смотреть на мир их глазами.

Валентин встал и подошел к книжной полке, достав одну из книг в красивом переплете.

-Вы же любите классику, Дана. Послушайте, пожалуйста, это отрывок из биографии выдающегося французского писателя Густава Флобера, автора знаменитой «Мадам Бовари». Это одно из его писем любовнице Луизе Коле, с которой он долгие годы делился самым сокровенным.

Так он пишет о своем детстве. Его отец был патологоанатомом, а отчий дом примыкал к моргу, где он заведовал:

«Какие странные воспоминания у меня с той поры! Сколько раз мы с сестрой забирались на решетчатую ограду, чтобы, повиснув на ней, с любопытством разглядывать лежащие на столах трупы. Сверху нещадно палило солнце. Те же самые мухи, которые кружились над нами и цветами в саду, садились на покойников, чтобы с громким жужжанием улетать назад! Как сейчас вижу своего отца, поднимающего голову над вскрываемым телом мертвеца, чтобы прогнать нас.

По виду он был такой же, как труп. … Я вырос среди человеческих бед и страданий, от которых меня отделяла всего лишь одна стена. Еще ребенком я играл в больничном морге. Возможно, по этой причине у меня столь мрачное и пессимистическое восприятие окружающего мира. Я не люблю жизнь и совсем не боюсь смерти»[1].

Знаете, к чему я это? Все мы как личность- это смесь характера, обстоятельств, среды и влияния воспитания.