6
0— Но у тебя хватило наглости действовать мне на нервы, так что теперь у меня есть искушение просто... украсть твой последний вздох.
Мой глоток встречает металл дубинки, что подобно кирпичу на моей трахее.
Я качаю головой один раз, или настолько, насколько это возможно с его хваткой на моих волосах.
— Хотя у нас есть правило не убивать никого во время инициации... намеренно.
Я не упускаю из виду, как он делает ударение на последнем слове. Он говорит, что все равно собирается убить меня, а потом замаскировать это так, как будто это было непреднамеренно.
Это та часть, где предсказания и истории так сильно отличаются от реальности.
Я слышала много слухов о том, как Язычники избивают людей ради забавы и убивают, не моргнув глазом.
Но наблюдать это воочию или, что еще хуже, оказаться на месте жертвы — это ничем не отличается от того, когда тебя бросают в глаз бури и ты знаешь, что твои шансы на выживание ничтожно малы.
Никакое глубокое дыхание или рациональное мышление не спасет меня. Он уже в моей голове, и он знает это.
Он — мой единственный шанс выйти отсюда живой, и он тоже это знает.
Чего он не знает, так это того, что я отказываюсь падать без боя.
— Сначала трахни меня, — шепчу я, мой голос такой низкий, что я едва слышу его.
Все его тело замирает, как тогда, когда я шлепнула его по руке.
— Трахнуть тебя? — повторяет он медленно, как будто пробует слова на вкус.
Я киваю.
Он отпускает мои волосы, проводит рукой по точке пульса в моем горле, оставляя мурашки по коже, прежде чем прикоснуться к груди через рубашку. Его прикосновения дикие, почти карающие, когда он впивается пальцами в кожу.
— Почему?
Мне требуется все, чтобы оставаться собранной, несмотря на пульсацию и тупую боль в чувствительной плоти моей груди."
"— Я не хочу умереть девственницей.
Впервые с тех пор, как я увидела человека в Оранжевой маске, в его глазах вспыхивает свет, но это не интерес. Скорее садизм.
Возбуждение от чего-то.
Чего, я не знаю.
— Я не трахаю девственниц. С ними не очень хорошо трахаться. Без обид. — Он говорит это, подразумевая каждую обиду за этими словами. Затем он отпускает мою грудь, но только для того, чтобы он мог залезть под мою рубашку, сдвинуть верхнюю часть лифчика вниз и ущипнуть мой сосок.
Кожа перчатки настолько жесткая, что я хнычу, но он воспринимает это как приглашение и перекатывает его между пальцами в перчатке в тревожном, спокойном ритме, а затем жестоко сжимает.
Я опрокидываюсь навзничь, так как давление на мою шею усиливает ощущения. Или лучше. Честно говоря, я понятия не имею.
Это первый раз, когда я переживаю нечто подобное после того опыта, который похоронила в черных глубинах своей души.
