0
0А сейчас терпи, Лешка, императором станешь…
* * *
В самой Ницце мы двигались по «зеленому» коридору, обеспеченному французами, по такому же коридору шли сквозь огромную приветствующую нас толпу, собравшуюся перед Свято-Николаевским собором. Перекрестившись, зашли в храм, и у меня сразу же сложилось впечатление, что я на родине — образа святых на стенах, запах горящих свечей, сводчатый потолок, иконостас, негромкие голоса певчих и едва заметный умиротворяющий фон, создаваемый батюшкой Владимиром, находящимся сейчас, если верить ощущениям, в районе алтаря.
Важный Святослав, обряженный по всем правилам, потратил на нас совсем немного времени, но меня потрепать по седым волосам все же успел, чем вызвал тихий восторг у окруживших нас простых прихожан.
— Царевич, — ко мне аккуратно протиснулся Кузьмин, — чуешь, как Вова плавненько работает?
— Да.
— Явно молитву читает… — Колдун замолчал на несколько секунд, а потом продолжил: — Надо будет тоже попробовать…
— А ты хоть одну молитву знаешь до конца? — хмыкнул я.
— Молитвослов возьму, — буркнул Ваня. — И для «Тайги» такую же тренировку устрою.
— Ну-ну…
А служба тем временем началась, и чем дальше она продолжалась, тем сильнее становилось воздействие отца Владимира на прихожан. Наблюдая со стороны за происходящим трезвым взглядом, я не мог отделаться от ощущения, что лично для меня подобное пока является чем-то недостижимым — огромная масса людей находилась в едином трансе, в котором отсутствовали злость, боль, зависть, тоска и нетерпимость, а были любовь, доброта, умиротворение, восторг и доверие! Еще через какое-то время я заметил и изменения в доспехах людей — они стремились к некоему среднему знаменателю, когда сильные и здоровые отдавали частичку силы и здоровья слабым и больным!
Твою же бога душу мать!!! Я тут со своим правилом выделываюсь, а в религиях все уже придумали до нас!
А батюшка Владимир продолжал с удивительным мастерством дирижировать настроением прихожан под чтение молитвы его святейшеством.
— Учись, царевич! — шептал сзади Кузьмин. — Это класс! Высший класс, царевич!
На обратном пути в Монако в «Гелике» Кузьмина стояла тишина — Прохор и Коля с Сашей молчали, отходя от действительно великолепной службы.
