8
0– Но есть дом. Отдельно. Отдельный дом. Как маленькая гостиница. – И улыбнулся. – Не возражаете?
– Да нет, – пожал Стеблин плечами. – Ладно.
– Здесь хорошо… Сад… Хорошо.
От ужина отказался. Был опустошен резкой сменой обстановки; да чего там обстановки – целого мира. Устал от долгого сидения в машине, глазения на степь, от реплик Нуртая. Говорил Нуртай по-русски неплохо, но каждую фразу сначала как бы проговаривал про себя, а потом уже повторял вслух. Явно русский язык ему приходилось применять нечасто…
Домик, нечто вроде флигеля, состоял из двух комнат – спальни и столовой – и туалета с душевой кабиной.
– Ладно, – сказал себе Стеблин, достал из сумки щетку и пасту, пошел умываться.
Спал неожиданно хорошо, глубоко. Наутро был бодрым, без стеснения позавтракал с Нуртаем и его женой, сложное имя которой так и не разобрал. Заметил, что живут они небогато, но крепко, наверняка размеренно. Порядок, уют, доброжелательность.
– А дети есть? – спросил.
– Е-есть! Пять.
– Да-да. Я тоже стал о деревне подумывать…
– Сколько вам лет? Извините, если нельзя, – спросила жена Нуртая.
– Почему же… Сорок семь.
– Ну, молодой совсем еще!
– Как сказать, как сказать. Владимиру Семеновичу вон всего-то сорок два было…
– Владимирэсемёнычы гениальный был человек. А гении мало долго живут, – сказал Нуртай; догадался, что может обидеть Стеблина, дотронулся до его плеча: – Вы не подумайте, я ваши статьи очень сильно ценю. Вы очень…
– Да ладно, я понимаю. Я и не претендую.
"– Вот Лев Николаичы, он мудрец. Он очень мудрый был. Но – не гений. И Абай – не гений. Мудрец! Учитель! А Пушкин – гений. И Шокан Уэлихан – гений. Быстро все набросал – история, предания, эта, фольклор, всё-всё-всё. И умер. Двадцать девять лет… Знаете Шокан Уэлихан? Эта, Валиханов…
– Знакомое, – соврал Стеблин, изображая на лице муку копания в памяти.
– Фотография есть. Он с Достоевским, Фёдорэ Михалычы. Помните?
– А, да-да. Помню, конечно.
Нуртай посмотрел на часы. Он носил часы на кожаном ремешке.
– Так, через полчаса выходить надо. В, эта, в полдень начало праздника. Надо одеваться.
– Я тогда к себе… Позовете?
– А как же, уважаемый Андрей Оле…
– Спасибо-спасибо, – перебил Стеблин; слышать отчества, которые в произнесении Нуртая становились какими-то каменнообразными, было неприятно.
Минут двадцать спустя в дверь стукнули. Стеблин суматошно вскочил с кровати – опять сморил сон.
– Да-да?
Нуртай был в старомодном, но солидном костюме.
