5
0Чего ногами к асфальту прикипел? Напомнить тебе про девяносто четвертый год, лебедя и армию? Ха! У меня голова хорошо работает, я ничего не забыл! Все рассказать могу!
Прохор застыл как вкопанный, а бомж давай ржать:
– Что? Обосрался? Думал, у меня маразм? Хрен тебе! Теперь будешь делать все, что я захочу. И денег припрешь, и ботинки мне почистишь. А то, выходит, я никто, а ты крутой бизнесмен на джипе? Баба-то твоя в курсе, с кем живет? Нет, пятью тыщами ты от меня не отделаешься, заплатишь, скока потребую, иначе… лебедь, армия, девяносто четвертый год.
Муж схватил Маргариту за руку и потащил прочь.
– Откуда ты этого маргинала знаешь? – удивилась она. – О чем он говорил?
– Какой-то сумасшедший, – ответил Прохор, – явный псих. Пожалел убогого, хотел ему немного деньжат дать, а в кармане налички нет. Но ты права, такому помогать не стоит.
Марго поняла: супруг чего-то недоговаривает. К тому же до этого дня она ни разу не видела, чтобы Проша милостыню подавал. Наоборот, к нищим с презрением относился, говорил: «Сами виноваты, что на улице живут». С чего тогда требовал инвалиду аж пять тысяч вручить? И Прохор явно напоминания маргинала про девяносто четвертый год, армию и лебедя испугался. Когда ее к магазину тащил, рука у него ледяная была и тряслась. Едва они в молл вошли, Прохор в кофейню помчался, а жену в супермаркет отправил, приказал купить коньяк. Она принесла бутылку, он влил в кофе спиртное и выпил. А ведь никогда так раньше не делал. По магазинам супруги не пробежались – у Прохора голова заболела, сказал, что домой хочет. Через полчаса, когда его наконец колотить перестало, он потащил Риту к выходу. Но не к тому, который рядом с приютом, а к боковому. А там сунул ей в руку ключи от джипа и велел подогнать его к дверям, а сам сесть за руль отказался. Марго видела: перепугался ее благоверный до ужаса…
– Когда Проша мне на глазах у Бонч-Бруевич затрещину отвесил, я оторопела, – продолжала Марго. – Ну никак не ожидала от него рукоприкладства. Владелица агентства живо его прогнала, а мне обидно стало. Сижу, реву, Екатерина утешать принялась. А у меня характер дурацкий – терпеть не могу, когда жалеют, не хочу казаться несчастненькой, это унизительно. Катя же возьми да и скажи: «Ритуля, не переживай, еще встретится в твоей жизни мужчина, который не обижать, а любить тебя будет». Я ощутила себя собачонкой, которую пнули. Вот я и закричала: «Ну уж нет! Без мужиков обойдусь, не нужна мне ничья любовь. Сама за себя постою, сама всего добьюсь. Прошка еще приползет к моему порогу на коленях в слезах, попросит кусок хлеба, а я ему – фигу в нос. Я и сейчас могу ему про девяносто четвертый год, армию и лебедя напомнить, станет тогда он мне на задних лапках служить».
Маргарита, замолчав, вытерла ладонями лицо.
