Аптекарский огород попаданки

— Ты, верно, устала с дороги, голубушка, — сказала она, усаживая меня за стол, где уже дымилась миска плова с бараниной и чашка чая с мятой. — Ешь, пей, а потом расскажешь, что привело тебя в наши края.

Я ела жадно, впервые за время нелёгкой дороги чувствуя тепло и покой. Сёстры не донимали расспросами, но их взгляды, мягкие и внимательные, говорили, что они знают: я здесь не просто так.

Когда я рассказала о Николаше, о гербе со стрелой и саблей, о надежде найти его, Елизавета кивнула, словно ждала чего-то подобного.

— Самарканд — город большой, — сказала она. — И старый.

Здесь много тайн, много людей, что приходят и уходят. Но если твой брат жив, мы поможем тебе его отыскать. Павел Григорьевич знает гарнизон, а мы — местных.

Они отвели мне место в маленькой комнате с глиняным полом и низким потолком. На стене висел ковёр с затейливым узором, а вместо кровати — топчан, устланный шерстяным одеялом. Я легла и моментально уснула, убаюканная тишиной и далёким пением муэдзина.

Наутро сёстры предложили мне работу в госпитале при гарнизоне, где они сами служили. Это был небольшой каменный дом у крепостных стен, с выбеленными стенами и запахом карболки, напоминавшим Плевну.

Я стала помогать с перевязками, готовить отвары и мази, а иногда — писать письма за раненых, которые не могли держать перо.

Работа была тяжёлой, но знакомой, и я чувствовала себя на своём месте. Сёстры учили меня местным обычаям: как здороваться с узбеками, как не обидеть стариков, как торговаться на базаре. Я училась быстро, хотя арабская вязь и гортанные слова давались мне с трудом.

Работа в госпитале была лишь частью моей жизни. Каждую свободную минуту я посвящала поискам Николаши.

Павел Григорьевич обещал расспросить офицеров гарнизона, но и я не могла сидеть сложа руки.

По утрам, пока базар ещё только просыпался, я бродила по его рядам, показывая торговцам рисунок герба, который я перерисовала с писем В.Б. Я спрашивала о молодом русском парне, светловолосом, с голубыми глазами, который любил рисовать. Но ответы были однообразны: пожимание плечами, покачивание головой, невнятные слова на узбекском.

Однажды старый чайханщик, с лицом, похожим на сушёный инжир, долго смотрел на мой рисунок, а затем сказал, что видел похожий знак на ткани, которую привозили из Бухары два года назад.

Я ухватилась за эту ниточку, но она оборвалась: торговец, что привёз ткань, умер, а его лавка сгорела. Другой раз я встретила караванщика, который клялся, что видел светловолосого русского в горах, в кишлаке у подножия Зеравшана, но когда я попросила подробностей, он лишь развёл руками и ушёл.

Я писала заметки в маленькой тетради, которую купила на базаре: имена, места, даты. Но чем больше я искала, тем больше понимала, как зыбки эти следы.