6
0
Я откинулся на спинку стула и, быть может, впервые за последние два дня улыбнулся:
— Обстоятельства не изменились. Отец навязал тебя мне на полгода, я не могу этого избежать, не разругавшись с ним. Но меня вот что интересует: если я больше не воюю, а ты воевала только поэтому, то зачем же тебе увольняться? Мы ведь оба можем притвориться, что ничего до этого момента не было.
Она вдруг вздохнула и заняла стул напротив, хотя я не предлагал ей присесть.
Уставилась задумчиво в окно.
— Хотите честно, Андрей Владимирович?
— Уж сделай одолжение.
Таня зачем-то тянула время, как если бы сопоставляла, достоин ли я откровенности.
— Тогда честно. Я не выношу вас. Считайте личной непереносимостью.
— А объективные причины для этой личной непереносимости есть? — сдаваться я не собирался.
Она нервно махнула рукой:
— Да вы тут с первого дня все для нее делали! Такого, эм-м, муд… странного начальника я уж точно не мечтала увидеть на своем первом рабочем месте.
Простите уж за честность."
"— Не извиняйся. Именно честности я и просил. Это все претензии ко мне?
— Все, — она на меня так и не смотрела. — И умом я понимаю, что вы должны быть не таким уж однозначным муд… странным. Но я ничего не могу с собой поделать — не выношу и все. Увольте! Помогите нам обоим!
Она почти взмолилась. Но у меня внутри зрела какая-то непонятная радость.
Девица и не догадывается, что все козыри давно у меня. Выхватил из выдвижного ящика чистый лист, пододвинул на ее сторону.
— Пиши заявление на увольнение. Никаких других способов, Таня.
Она зыркнула на меня со злостью:
— Знаете же, что не могу! Отец не поймет, да и Владимира Александровича обижать не хочется после его доброты. У меня безвыходное положение!
— Как и у меня, — только не улыбаться слишком широко, но с каждой секундой сдерживаться все сложнее.
Она встала и посмотрела на меня исподлобья. Сказала со злостью, чеканя слова:
— Тогда я остаюсь. Здоровья вам, Андрей Владимирович, пригодится.
Поднялся на ноги, когда она была уже в дверях, окликнул:
— Таня, а с чего ты взяла, что сможешь вывести меня из себя? С чего ты вообще придумала, что эти твои пакости меня хоть как-то беспокоят?
— Не беспокоят? — она обернулась. — Тогда надо сделать что-то по-настоящему серьезное!
— Изволь.
Кажется, я ее обескуражил. Потому что стерва не нашлась с ответом и вышла из кабинета, напоследок грохнув дверью.
Итак, она не понимает, что происходит, но собирается воевать дальше, вооружившись старой ненавистью. А я понимаю, что происходит, и теперь ни одной позиции не сдам. Это я пострадавшая сторона! Это меня обокрали и не получили заслуженного наказания! Не она мне должна тут свой характер показывать.
