6
0А тут… Что за подклад в этой тяжбе? Хотят сразу остолбушить Эрелиса? Заставить споткнуться, волю утратить?»
Голос с престола прозвучал почти сонно:
– Кто этот человек и в чём его вина?
Гайдияру не требовался ходатай перед законом.
– Это посрамление каменщиков зовётся в людях Латыней, и я предпочёл бы назавтра же забыть его имя. Он был хозяином работ на Верхнем исаде. Его ватага расчищала поле для твоих проводов, великий брат.
«Ишь как подал-то! Для твоих…»
– Здесь говорилось о крови, – с прежней медлительностью заметил Эрелис. – Кто убит?
Гайдияр усмехнулся – больше голосом, чем лицом:
– Досуг ли правителю помнить всякого, кто пал за него…
Ознобиша уверился, что был полностью прав в своих подозрениях.
– Верю, брат, тебе всё же рассказывали, как в первые годы после Беды, знаменитые смутой и неустройством, подлый народишко буйными толпами ломился в города…
«Государь! Государь!.. – мысленно взывал Ознобиша, следя взглядом то жилку, взбухшую на виске у Эрелиса, то хвостики копоти, завивавшиеся уже над несколькими светильнями. – Он выманивает тебя! Искру высечь хочет! Огня добыть!.
– …Были там люди бедные, бесприютные, а были злые, разбойные. Лиходеям мои порядчики давали от ворот поворот, а бывало, что и насмерть вставали.
Ознобиша бессильно ломал пальцы об отслон судейского кресла, в точности как Эльбиз накануне.
Народ слушал Гайдияра в торжественной тишине. На последних словах молчание вскроил женский стонущий вопль. Так, не находя ушедшего моря, рыдали над старым берегом выскирегские чайки. Так бьются в саднящем, только что разразившемся горе.
«Либо по выученному уроку, по тайному знаку…»
– Да, – обернулся Площадник.
В круг нерешительно вступила женщина в бедняцкой кручине, сопровождаемая выводком ребятни. Старший сын, верста Ознобише, давно перерос мать, младшие цеплялись за подол. Эрелис слегка кивнул своему райце.
– На четыре ветра тебе, жена бесскверная, – по-шегардайски приветствовал он Званицу. Пусть окажется кружальной непуткой, пусть засмеют. Всё краше, чем доброй вдове непочтение оказать. – Поведай без робости, в чём обида твоя?
Званица открыла рот, но не издала ни звука.
