6
0– Я-то знаю, что от меня, что помимо! Меня упросили… к мальчишке, мазиле, который счислителю служил… а я… Владычица Морана, говорю, забирает, никому против Неё не рука…
Лицо четвёртого царевича некрасиво обмякло, вино и слюна смешались в седеющей бороде.
– Ты так убиваешься из-за мезоньки? – удивился Хадуг. – Оставь, брат, с каких это пор? Это всего лишь бродяжка.
– Он церу просил, – не слушая, продолжал Гайдияр. – Он… знаешь что? Он меня нарисовал!
– Тебя? – Хадуг оживился, подгрёб под локоть подушку, вглядываясь в лицо Площадника. – Погоди, ты же не думаешь…
– Нет, – простонал Гайдияр.
Многих, встретивших её в чистом поле, Беда покарала бесплодием, и Гайдияр не стал исключением.
Владыка откинулся на ложе.
– Ну тогда и горевать не о чем. Подумаешь, уличник.
Из-под ложа, звякая цепочкой, вылез кот. Сел против Гайдияра и заорал, точно бродяжка возле помойки. Коту было тошно и страшно, и как жить здесь, как доверять и любить – он не знал. А мудрая мать-царица была далеко… совсем далеко. И с отчаяния наследник царских кровей поступил, словно последний уличный крысоед.
Гайдияр с ненавистью топнул ногой. Кот исчез.
– На что оставил… злую тварь? – заплетающимся языком выговорил четвёртый царевич. – Неужто думаешь, я… на тебя? Я – на тебя?..
Хадуг вяло отмахнулся пухлой рукой:
– Мне на этом свете бояться уже нечего… Ты пей, брат. Пей…
Единственным домом хранителя Нерыбы давно уже был жилой покойчик в Книжнице. Толстяку тяжело давались подъёмы наверх, да там его никто особо и не ждал. Теперь в обжитой норке царствовала мерзкая копоть. Со временем усердные слуги изведут её без следа, но прямо сейчас нечистота висела в воздухе, садилась на посуду и одеяла, крыла рабочий стол лёгким бархатным слоем…
Думать о случившемся было невыносимо.
"Нерыба сидел в стражницкой, среди матерящихся и кашляющих порядчиков. Перед ним лежал обрывок письменной скры, измятый и снова расправленный. На листе быстрыми взмахами уголька был изображён погибший счислитель. Тадга что-то писал – живой, сердитый, светящийся шальным вдохновением, знакомым открывателям небывалого. А рядом с листком лежала цера, плохонькая, старенькая, с почти истёршимся воском.
Нерыба не знал.
