6
0
– Твои мне размером не подойдут, хе-хе…
– Хуйня, разносятся.
– Давай эту тему закроем, – сухо обрываю его.
– Ты не подумай… я не по беспределу. Я чисто так, на желание.
«Еще один полосатый, но уже с другим подходом. А начинал красиво», – думаю с досадой.
Подключаются еще двое.
– Да сменяй, Саня, хуля тебе? А человек тебя помнить будет.
Отказываюсь наотрез, с угрозой в голосе. Все трое – шкеты малого роста, заморенные по казематам. Я – двухметровый и только что с воли. «Если что – перебью всех троих».
За дверью голоса и беспорядочный стук.
– Дежурный! Где у тебя Новиков сидит?
– В девятой.
– Как в девятой?! Ты что, охуел – там полосатые!
– Там нет никого!
– Открывай.
На пороге майор с папкой в руке.
– Как нет никого? У тебя что, глаза пиздой обшиты?!
– Так я думал… товарищ майор… я думал, пустая.
– Если, блядь, мне из-за этого попадет, я тебе пасть порву! – рявкает на коридорного майор и поворачивается ко мне. – А ну, бегом на коридор, с вещами! Сейчас разберусь, как ты сюда попал!
– Хуля ты микрофонишь, начальник, он же не сам, в натуре, забрел! Это твои овцы рамсы попутали, а на пацана жало точите…
Кидаю окурок Зинке и выхожу.
– Бывай здоров, Санек.
– Пока.
Меж охраной брань, крик – меня потеряли. В поисках обшарили все боксы, никто и подумать не мог, что я в «девятке».
– На шмоне был?
– Был, – спокойно вру дежурному.
– Он с полосатыми сидел, обшмонай еще раз! – ко мандует майор.
После утреннего обыска с Засом этот кажется пример кой у портного.
– В одиночку его.
Через два часа – баланда, проверка и – в 38-ю.
Глава 17
Со свиданьицем"
"К концу октября допросы неожиданно прекращаются. Повисает непонятная пауза. Целыми днями маюсь бездельем и нехорошими предчувствиями. Терняка, наоборот, днем таскают на допросы. Возвращается он мрачный, задумчивый и злой.
– Все, суки, меня сдали. Все, кого кормил-поил. А я их, блядей, покрываю. Нет, надо написать явку и всех их – под сплав!
Мысль о явке с повинной не покидает его ни на минуту.
Советует сделать это и мне. Вспоминаю Яблонского и начинаю настораживаться. Но камерка два на четыре – не уйти, не уединиться.
Ношу подозрения в себе, не подавая виду. У Терняка те же следователи, а значит, можно ждать всякого. Как бы то ни было – скука и тоска одна на всех. Разгоняем ее перепиской с женскими камерами. Пишу им какие-то слюнявые стихи, в полушутку. В ответ получаю залитые слезами малявы, полные больших и маленьких женских трагедий.
Иногда искренние и горькие до слез. «Разбитых пар и судеб месиво…» Из них потом и сложится песня «Женский этап». В тюремной романтике есть своя прелесть: она вся из нервов. Нервы болят, свербят, гудят… Но выйдешь на свободу – сразу проходят. И все становится похожим на просто страшный сон.
