20
0Умнее своего брата. Мать у них была русская, так он слышал. «Русские» были для инспектора Карри тем же, чем был Бони[150] в начале девятнадцатого века или гунны[151] в середине двадцатого. Все, имевшее отношение к России, по мнению инспектора Карри, было чем-то скверным. Если Алекс Рестарик убил Гулбрандсена, этому есть вполне удовлетворительное объяснение. К сожалению, инспектор Карри вовсе не был убежден, что убил он.
Констебль Доджет наконец отдышался и заговорил:
— Я подергал занавески, как вы приказали, сэр, — сказал он. — Потом сосчитал до тридцати. А на занавесях, вверху, один крючок оторван.
Инспектор Карри спросил Алекса:
— Вы не заметили вчера, был ли в том окне свет?
— Я вообще не мог видеть дом из-за тумана. Об этом я уже говорил вам.
— Туман не всегда бывает сплошной. Иногда он рассеивается — то здесь, то там…
— Но не настолько, чтобы я мог видеть дом. Его центральную часть. А гимнастический зал, рядом с ним, виднелся сквозь туман, точно призрак. Получалась полная иллюзия портовых пакгаузов[152]. Я уже говорил вам, что ставлю балет «Ночи в порту»?
— Да, говорили, — подтвердил инспектор.
— Привыкаешь, понимаете ли, всюду видеть декорации, а не существующую реальность.
— Возможно. Но ведь и декорации вещь вполне реальная, не правда ли, мистер Рестарик?
— Я не совсем понимаю вас, инспектор.
— Они делаются из чего-то материального — холста, дерева, красок, картона… Иллюзия создается глазами зрителя, а не собственно самой декорацией. Сама декорация вполне реальна, не важно, в какой части сцены она расположена.
Алекс воззрился на инспектора.
— Очень мудрое замечание, инспектор. Оно подало мне мысль…
— Для еще одного балета?
— Нет, не для балета… Боже! Неужели все мы были так недогадливы?
3
Инспектор и констебль Доджет пошли к дому напрямик — по газонам. Ищут следы, подумал Алекс. Но он ошибался. Следы они искали еще ранним утром, хотя и безуспешно, потому что в два часа пополуночи прошел сильный дождь. Алекс медленно шагал по аллее, обдумывая возможности пришедшей ему в голову с подачи инспектора идеи.
От этого занятия его отвлекло появление Джины, которая спускалась к озеру.
— Если бы можно было как-то заслонить это викторианское чудище, получилось бы великолепное Лебединое озеро. И ты, Джина, в роли Одетты. Впрочем, ты больше похожа на Одилию[153]. Жестокая, своенравная. И совершенно неспособная на милосердие и сострадание. Ты очень-очень женственна, милая Джина.
— А ты очень-очень ехидный, милый Алекс.
