9
0Я уже несколько раз проскакивал в нее и, видишь, жив-здоров!.. Слушай внимательно! Если идти от меня строго на запад, через девять километров начнется легкий такой подъем. Ты там остановись и жди, когда потухнет Венера и поднимется заря. И дальше беги, понял? Чуть опоздаешь – не попадешь. А когда взойдет солнце и погонит ветер, увидишь Урочище. В это время радун сдувает покров и Сирое открывается. Оно в дубраве, на высоком холме, издалека видно. Но в это время глаз да глаз нужен, потому что стоящие на ветру не дремлют. Поймают – хана! Но ничего не бойся, у тебя будет секунд пятнадцать, чтоб прорваться, должен успеть. В Урочище спрячься где-нибудь, затаись и смотри сколько влезет. Насельники там спокойно живут, потому что у них совсем другое восприятие мира. На тебя и внимания никто не обратит. Народу там много, и все прибывают и прибывают. Они друг друга в лицо не знают, да и, похоже, знать не хотят. Они ведь не личности, как мы это понимаем, а вроде бы одно целое. Я там теперь в открытую по улице хожу… На следующее утро так же, на восходе, проскочишь назад.
– А туман? – спросил Ражный.
Вяхирь недоуменно вытаращил глаза:
– Какой туман?
– Там же все время висит какое-то облако. И все колеблется…
– Не знаю… Ни разу не видел. А ты откуда знаешь про туман?
Ражный поймал себя за язык, ибо вспомнил, что видел этот туман, все время находясь в состоянии полета нетопыря, коим не владел полесский вотчинник.
– Да говорят… – уклонился он от ответа.
– Говорят, в Москве кур доят, – проворчал бульбаш. – Сходишь, поглядишь на свое будущее. Может, и избу ставить не придется. Только если уйти с Вещеры вздумаешь, топор и тулуп мне оставь…
5
Прорываясь сквозь густой молодой сосняк на сигнал радиомаяка, Савватеев подумал, что в этой операции пока что безукоризненно работает только техника; в общем-то хорошо подготовленные, прошедшие «горячие точки», люди почему-то сдают, не дотягивают до необходимого уровня, без которого невозможно провести эту «кавалерийскую» операцию.
Точно выйдя на сигнал, он оказался в голой, по-осеннему шелестящей от палой листвы дубраве – явно посаженной руками человека, ибо сами по себе эти деревья здесь не росли. Савватеев остановился, прислушиваясь, и сначала ему показалось, будто он оглох: вдруг все стихло, замерло, в том числе и радиомаяк, и от этой ли тишины или от мрачноватого черного леса вдруг стало не по себе. Не страх, а предощущение страха, как в детстве, на миг оцепенило его, и по разогретой от напористой ходьбы спине побежали мурашки.
Скорее всего, это была дубрава, где погиб подчиненный Озорного…
– Эй? – негромко окликнул Савватеев, больше для того, чтобы избавиться от неприятного состояния.
Голос уткнулся и пропал, словно в вате.
