2
0Да, в такой деревне Ева бы и сама осталась!
Но идиллию в Хосенбруке кое-что все же омрачало. Утром после того сна Ева подошла к бабуле Блом, спросила, не приснилось ли ей чего, но та головой покачала и поинтересовалась, хитро прищурившись: «А тебе самой что приснилось?» Девушка улыбнулась, сказала, что видела всякую галиматью, и решила больше не думать ни о каких странных снах. Да, она отогнала мысль о том, что видела во сне, далеко-далеко в тайники памяти, и все равно взбудоражилась. Потому что она уже не день и не месяц живет в чужом теле и в другом мире и до сих пор не имеет ни малейших догадок, почему с ней это произошло, а спросить у кого-то страшно и опасно.
Как-то ночью Ева и вовсе заснуть не могла: не ворочалась, чтобы Кисстен не беспокоить, просто лежала недвижимо, без конца анализируя.
— Может, молока тебе согреть? — вдруг подала голос сестра и приподнялась на широкой лежанке. — Так быстрее заснешь.
— Если бы молоко могло мне помочь, — усмехнулась Ева, глянув на сонную девушку. — Сама-то что не спишь? Весь день в саду работали, должна была устать.
— И ты должна была. Эва… что с тобой происходит?
— Моя жизнь в момент кардинально изменилась.
— Понимаю… уйти из храма после стольких лет – это непросто. Из-за этого ты не спишь? Мучают всякие мысли?
— Да, еще как.
— Ничего, все наладится – бабушка погадала, — успокоила Кисстен.
— Ты веришь в ее гадания?
— Это не гадания, бабушка просто говорит, что думает. Она долго живет и много знает, поэтому я верю ей. Вот и про тебя она угадала, и про Ливви.
— А что Ливви? — не подав виду, что напряглась, спросила Ева.
— Родители о ней и не упоминают, а значит, она опять со своим студентиком гуляет.
— «Студентиком»… Ты прямо как отец говоришь.
— Угу. Ливви бедовая, все знают. А вот о тебе бабушка говорила, что не приживешься ты при храме, потому что у тебя характер.
— Характер? — переспросила удивленно Ева.
Эву Лэндвик она сочла по рассказам слишком мягкой, слишком доброй и слишком послушной. А тут внезапно оказывается, что бабушка считает старшую внучку девушкой с характером.
— Угу, — Кисстен зевнула и почесала облупившийся немного нос, — ты у нас в семье самая упрямая, упрямее даже чем отец. Он потому и любит тебя больше, чем нас, хотя и не показывает этого.
— Спасла?
— Да. Ты настолько привыкла всю себя храму отдавать, что перестала обращать на это внимание. А ведь именно тебя, а не знающих многомудрых сестер всегда звали на сложные роды или к умирающим. Со слабыми младенчиками сидела ты, воспалившиеся раны бродяг ты чистила, а когда у сестры Оресии щека опухла, ты ей десну аккуратно разрезала и зуб вырвала получше, чем иные зубодеры.
