4
0
Как-то сразу, тяжело и быстро, от своего горя-беды бабского Лида начала спиваться. Этой заразе только поддайся, только прояви слабину, и она, как черный, безжалостный паразит, захватит тебя всего, полностью подчиняя себе, и сожрет.
А уж когда живешь в депрессивном районе, где бухают практически все знакомые и друзья, находясь в этом состоянии от святой «пятницы-тяпницы» до понедельника, кое-как перемогая рабочие дни до расслабухи в следующую пятницу с легким перманентным опохмелом в середине недели…
Сначала понемногу, вечерами по выходным, на кухне за столом с нехитрой закуской, Лида заливала свое горе, жалуясь подружке-соседке на мужа беспутного, на свою загубленную жизнь и несчастную бабскую долю. Постепенно «анестезии» больной душе требовалось все больше и чаще, практически уже каждый вечер, а вот нужда в обществе соседки, как благодатного слушателя, отпала – сама с собой беседовала Лида, себе жалуясь и пьяно рыдая.
А тут вдруг ухнула на хрен вся страна! Девяносто первый год. Пропали все сбережения на книжке, завод лихорадило: его то закрывали, объявляя банкротом, то открывали вновь, объявляя новую вводную, что пока все же не обанкротился и, оказывается, есть возможность отстоять и поднять завод заново. Зарплаты задерживали, не выплачивая по нескольку месяцев, народ зверел-дурел от непонятных страшных перемен и стремительного, безысходного обнищания."
"А у Югровых, даже на этом фоне, было совсем все хреново. Пропадали они.
За регулярную пьянку Лиду выгнали с работы, и она перебивалась где могла, каким-то приработком – мыла полы в учреждениях, подрабатывала уборщицей и разнорабочей в гастрономе, порой просто за еду, продавала на рынке еще не обесценившееся окончательно добро – вещи свои и детские, что-то из хозяйской утвари.
А мальчишки были предоставлены самим себе и двору.
Правильней сказать – Игорь был предоставлен сам себе и улице, а вот за Феденькой он следил, водил в садик, кормил, спать укладывал, занимался с ним, и так весь тот страшный год после увольнения матери с работы.
Ему в ту пору не исполнилось еще и двенадцати лет, а был он уже пацанчик дворовой, кое-что понимавший о жизни, особенно о реалиях пьющих людей, к отряду которых можно было смело причислять почти всех отцов его приятелей и совсем ненамного отстающих от них матерей.
