Путь серебра

Огромный ростом и мощный, как взрослый медведь, Амунд был к тому же моложе его лет на двадцать. И совсем безнадежным это было бы сейчас, когда Амунд на глазах у всего войска не раз подтвердил свою удачу, а Хельги ее почти утратил и лишь надеялся со временем вернуть.

Ему вспомнилась руна Турс. Князь-ётун стоял на пути к возвращению его удачи, не стоило давать ему случай отнять и то, что осталось.

– Я верю тебе, – среди настороженной тишины сказал Хельги, и у Брюнхильд камень упал с души. – Можно только жалеть… что я знаю так мало о судьбе моего сына… но боги знают больше… и я верю в справедливость их суда.

В тишине каждый обдумывал эти слова, и напряженнее всех – Брюнхильд. Понять их можно было по-разному. Принял ли Хельги победы Амунда за доказательство его невиновности? Или только признал, что не имеет оснований обвинять и оставляет это на долю богов?

– Судьба наша в руках норн и Одина, – кивнул Амунд, – но я считаю себя обязанным тебе и твоему роду, Хельги.

Князь в удивлении вскинул на него глаза.

– Я говорю о тех днях в Чернигове, когда ты провожал войско в поход, – невозмутимо продолжал Амунд, и у Брюнхильд от испуга оборвалось сердце. – Ты и твоя светлая дева, – он повернулся к Брюнхильд, и его взгляд потеплел, – да будут счастливы ее руки, помогли моей удаче. Не хочу остаться неблагодарным.

Брюнхильд взволнованно дышала, силясь осмыслить услышанное. Амунд не поведал вслух о тайне тех дней, когда она своими «счастливыми» руками опоила его и вынудила захворать в решающий час, но Брюнхильд не сомневалась, что он говорит именно об этом.

– Я хотел бы поднести твоей дочери Брюнхильд эту чашу в знак почтения и благодарности.

Амунд сделал знак, и его отрок подошел к Брюнхильд, неся ту самую чашу – где на стенках переплетались золоченые побеги и цветы, видимые всем, а тот, кто заглянул бы в нее, увидел бы огромного орла в полете, уносящего в когтях обнаженную женщину с яблоком бессмертия в руках.

Брюнхильд бросила взгляд на отца: дар был очень дорог и значителен. Хельги молчал, и в лице его ничто не дрогнуло. Чтобы отвергнуть такой почетный дар, требовались веские основания, а он сам только что, при всех людях, заверил, что не питает к Амунду подозрений.

– Б-благодарю тебя, – сказала Брюнхильд и чуть дрожащими от волнения руками взяла чашу.

Венцеслава рядом с ней вздохнула так, будто сестра у всех на глазах бросилась на шею чужаку.

– И раз уж переданное вами благословение богов так хорошо мне помогло, – Амунд перевел взгляд с Брюнхильд на Хельги, – я считаю справедливым немного отдать вам назад."

"– Твои дары прекрасны и достойны этого случая, – кивнул Хельги.

Хотя чем дальше, тем сильнее он осознавал, что потерю сына и удачи ему не возместят ни три, ни даже четыре серебряные чаши.