Путь серебра

Все вокруг нее были встревожены, опечалены, раздосадованы, и серое небо давило на душу, будто навек отрезало землю Русскую от солнца. Явное горе отца, его сознание своего бессилия ранили Брюнхильд, привыкшую считать Хельги всемогущим. Амунд же, чужак, был будто житель другого мира – уверенный в рядах обозленной толпы, спокойный среди горестных воплей, готовый пройти через угрозы и опасности, не сбавляя шага, как сквозь бессильные тени.

Хельги придержал коня, но с ответом помедлил. Амунду и его людям до настоящего возвращения домой было еще далеко: чтобы попасть в Плеснеск, им предстояло миновать земли полян и древлян, и путь этот, сперва вверх по Припяти, потом по Горине либо Стыри, займет еще около месяца. Благодарить богов за возвращение Амунду было рано, однако он хорошо знал, что делал: принеся жертвы в киевском святилище, он станет гостем не только князя, но и богов, а значит, обеспечит себе полную безопасность, даже если его прямо уличат в предательстве.

Но пока таких улик не было, Хельги не мог преградить Амунду путь в святилище.

– Будь жив! – ответил он. – Уж кому и благодарить богов, как не тебе, – ты ведь привез домой дружину и добычу, а самые тяжкие потери пришлись на долю других.

– Моей вины в этом нет! – Амунд шагнул еще ближе и стал вплотную к груди княжьего коня. При этом его лицо оказалось на одной высоте с лицом сидящего в седле Хельги, и тот внутренне содрогнулся, еще раз осознав великанскую природу своего собеседника. – Если люди могут сомневаться, то богам известна правда. Мне нечего бояться предстать перед ними.

Хельги еще раз кивнул, приглашая его за собой, и тронул коня. Амунд стоял, уперев руки в бока и пропуская мимо себя княжескую семью и ближников. Брюнхильд почувствовала на себе его взгляд, но не подняла глаз, даже чтобы поздороваться.

Вверх по склону, по тропе, где по обочинам толпились кияне, ехали шагом. Когда у ворот вала сошли с седел, Амунд с его боярами уже поднялись следом. Хельги первым вошел на площадку, пройдя между столбов-чуров, в честь этого события одетых в белые «печальные» сорочки; у одного, что справа, бородатого, на голове была черная шапка, у другого, слева, с гладким лицом, повязан темный убрус. Это были Кий и жена его Улыба, но кияне часто звали их просто Дедом и Бабкой."

"На вершине Святой горы рос дуб, а перед ним лежал камень – середина и источник всего света белого для Полянской земли, те самые Сыр Матёр Дуб, Бел Горюч Камень, что упоминаются в песнях и заговорах. В заговорах на камне стоят старцы-деды, когда тридцать три, а когда и семьдесят семь. Здесь их было перед камнем трое: Угор, Осляда и Поздень – трое самых старых киевских старейшин.