13
0А теперь иди, у меня тут такое шоу с некромантами и драконами в усыпальнице разворачивается, такие страсти кипят!
– И вас не беспокоит, что ваше тело повредили, а усыпальницу могут развалить? Драконы же такие… крупненькие, могут что-нибудь раздавить ненароком.
– Я люблю масштабные представления, – пожимает плечами Нергал.
Может, он и не настоящий бог, но ведёт себя очень… божественно.
Мгновение медлю, а потом засовываю испачканный кровью палец в рот, уныло размышляя, что не мыла руки после жуткой гостиницы. Это место какое-то астральное, надеюсь, без проекций микробов, и ничего, кроме вампиризма, я не подцеплю.
В следующее мгновение мне становится не до ленивых размышлений.
Глава 20
От боли меня выгибает дугой. Каждая мышца рвётся, суставы выкручивает. Вместо крика с губ срывается хрип.
– Я рядом, рядом, – Санаду сжимает мою ладонь.
Голова лежит на его коленях. Он дышит мне в лоб:
– Это пройдёт. Это скоро пройдёт. Твоё тело умерло, но это пройдёт.
Вместо ехидного ответа у меня получается вой.
– Всё хорошо, – шепчет Санаду и прижимает меня к себе, – всё хорошо.
Угу, всё просто отлично, только мне больно, словно кости переламывают. Санаду начинает меня покачивать, и неожиданно от этих размеренных движений хуже не становится. Даже как-то спокойнее.
– Нергал был личем, – шепчет Санаду, поглаживает меня по волосам, – это высшая форма слияния с некромантской магией, и для этого надо умереть. Поэтому и превращение в вампира содержит в себе момент умирания. К счастью: большая часть изменений, как и в процессе превращения в лича, происходит с мёртвым телом. Иначе, думаю, трансформация для многих кончалась бы безумием.
– Я умерла?
– Да.
– Тогда какого ядрёного корня мне так чертовски больно сейчас?! У-у-у…
Как ни странно, факт смерти воспринимается спокойно. В очередном приступе судорог я до скрипа сжимаю челюсти и выгибаюсь в руках Санаду. Кажется, меня ломает целую вечность.
– Есть… обезболить… как-нибудь, – давлю сквозь стиснутые зубы.
– Обезболивающие препараты нельзя: сейчас восстанавливаются и трансформируются нервные окончания. Поэтому так больно.
– Вырубите меня, – шиплю в приступе судорог.
Каждую мышцу невыносимо колет, словно я всё тело отлежала.
– Что? – растерянно переспрашивает Санаду.
– Тресните по голове, вырубите.
– Нельзя. Сейчас идут тонкие настройки организма, вы должны оставаться в сознании.
По моим щекам ручьями льются слёзы. Подвываю:
– Что, совсем ничего нельзя?
Санаду замирает, а мне нестерпимо хочется, чтобы он продолжал меня качать и гладить, потому что так легче. Хоть немного, но легче.
– Ну… – тянет Санаду.
– Не томите, – выдыхаю ему в шею.
А он, оказывается, сейчас без сюртука и жилета, только в рубашке, та влажная от пота и расстёгнута на груди.
