13
0
Ника и Валарион синхронно пятятся обратно к проходу.
А мои губы предательски растягиваются в улыбке, и я поворачиваюсь к Санаду.
– Добрый вечер! Рада вас видеть.
Сумрачное выражение лица Санаду чуть смягчается, его тонкие губы трогает ухмылка:
– Похоже, только вы.
На манеж, хохоча и крича, вываливаются клоуны. Их сильные голоса легко перекрывают доносящуюся снаружи музыку, но я не различаю смысла слов: я тону в чёрных глазах с цветными бликами от парящих под куполом светильников.
Не утонуть удаётся только благодаря вдруг зазвучавшему голосу Фидиса:
– Если вы не сообщите о нашем незаконном выходе из Академии, рады будут все, – микропауза, после чего весёлое, – почти все.
Похоже, это он о Нике и Валарионе."
"Санаду медленно переводит свой притягательный взгляд на него. И я почти сожалею, что его внимание теперь принадлежит не мне.
Ладно, даже не почти.
– Ника, тащи своего ушастого сюда, – Санаду указывает на пустое место рядом с собой. – Буду с ним дружить.
Поворачиваясь, успеваю заметить, как Валарион нервно икает. Но под хохот зрителей и визги клоунов стискивает кулаки и пробирается мимо демонов. Он чуть задевает мои колени, бледнеет перед тем, как шаркнуть ногой по коленям Санаду, после чего усаживается рядом с ним.
– Не бойся, – Санаду клыкасто улыбается, – тебе негоже вампиров бояться с такой-то возлюбленной.
Ника протискивается мимо нас куда решительнее кавалера и садится рядом с ним, сжимает его руку.
– Моральная поддержка, – улыбается Санаду. – Это так мило. Может, это Нике надо делать тебе предложение, а не наоборот?
Валарион краснеет до кончиков ушей, а Ника бросает на Санаду гневный взгляд. Кажется, тоже краснеет, но в таком освещении трудно сказать наверняка: у вампиров румянец намного бледнее.
– Я пытаюсь договориться, – Валарион задирает подбородок. – Просто не всё зависит от меня.
Санаду только отмахивается и поворачивается к демонам, смотрит на них поверх моей головы. Раштар с самым независимым видом отталкивает Бриша и усаживается рядом с Фидисом, демонстративно внимательно смотрит на происходящее на манеже.
Бриш, попыхтев так, что это слышно сквозь музыку и смех, тоже садится.
– Какая восхитительная наглость, – с неопределённым выражением констатирует Санаду. – При соректоре так вопиюще нарушать правила!
Его театральный вздох подсказывает, что на нарушение правил Санаду не злится. Я мягко касаюсь его лежащей на скамейке руки и падаю в тёмный омут обращённых на меня глаз:
– Но вы же не лишите их этого замечательного представления?
– Откуда вы знаете, что оно замечательное? – рука Санаду под моими пальцами разогревается и слегка подрагивает, будто вибрирует.
Это вдруг напоминает об увиденном утром.
