5
0"
"Забивая себе голову разной ерундой, чтобы поменьше думать о голоде, Андрей так увлекся ремонтом, что не заметил, как к нему подошел Прапор. Встрепенулся лишь когда тот присел рядом, склонился, изучил ботинок, покачал головой:
— Андрюха, у тебя уже пластика больше чем кожи — совсем ботинки плохи становятся.
— В первом же магазине куплю себе новые, — не отвлекаясь от работы, буркнул Андрей.
Прапор, склонившись еще ниже, чуть ли не в ухо прошептал:
— Ты надумал, что с Обухом делать будем?
Андрей, помолчав, так же тихо ответил:
— Утром подумаем.
— А что тут думать? Ты всерьез считаешь, что утром ему может стать лучше? Ему уже никогда лучше не станет: он бледный, будто обескровленный, а рана превратилась в вонючую язву. У него нога так опухла, что вот-вот штанина лопнет. Ему конец.
— И что ты предлагаешь?
— Я? Я ничего не предлагаю: я у тебя спрашиваю.
Андрей, покосившись на Обуха, увидел, что тот не спит: лежит на спине, напряженно всматриваясь в сторону людей, обсуждающих его судьбу. Услышать их он не мог, но что-то чувствовал. От его тоскливо-обреченного взгляда Андрей вздрогнул, поспешно отвел глаза, чуть ли не шипя, произнес:
— Раз ничего предложить не можешь, то иди спать. Утром посмотрим, и утром решать будем. А сейчас спать.
* * *Решать Андрею ничего не пришлось — за него все решил Обух.
Сам решил…
Ранним утром, упрямо пытаясь спать, несмотря на предрассветный холод, достающий до мозга костей, Андрей был разбужен пронзительным женским криком. Вскочив, он очумело уставился на источник шума.
Кричала женщина, страдавшая от проблем с почками — та самая, что вечно плелась рядом с Обухом. Болезнь раздула ее чудовищно — ноги у нее сейчас были как у слонихи, тело распухло, щеки и губы обвисли. Чудо, что она все еще могла передвигаться самостоятельно — такую тушу изможденные беглецы тащить не смогут.
Обух повесился на своем старом ремне. Прицепил петлю к древку секиры, уложил оружие на подставку для котла, заполз в петлю головой, лег лицом вниз. Так лежа и удавился. В принципе неплохо придумал: деревьев нет, на дряхлых потолках местных сараев тоже не повесишься. Похоже, злополучная железная тренога единственная подходящая для этого вещь.
Но изощренным удушением Обух не ограничился. Перед тем как сунуть голову в петлю, он рядом с треногой на плотной земле оставил надпись, которую лишь с большой натяжкой можно было считать классической предсмертной запиской: «Сварите меня в котле и съешьте. Иначе не выживете».
Что сказать… очень оригинальное письмо самоубийцы…
Народ, разбуженный криком, увидел и тело, и красноречивую надпись. Женщины, сбившись кучкой, дружно рыдали, пытаясь утешить свою больную подругу.
