4
0Она боялась, что слишком много неудобных вопросов разобьют их столь хрупкое блаженство, их идиллию. Возможно, потому что угроза расставания с ним с каждым днем все сильнее разъедала ей душу. Гидеон по-прежнему считал, что они должны жить раздельно. Слышать это постоянно было бы невыносимо. Хотя тот факт, что он молчал на эту тему, напрямую свидетельствовал о том, что решение его оставалось непоколебимым.
Она крепче обняла его за талию, словно так могла заявить на него свои права, не отпустить его. Но выразить словами свой вопрос она все же не могла. Слова эти застревали в горле.
— Чариз, уже полночь, — с нажимом в голосе повторил он и взглянул на часы на стене. — Точнее, пять минут первого.
До сих пор она не замечала за ним привычки постоянно смотреть на часы и озадаченно посмотрела на него.
— Это так важно?
Он быстро поцеловал ее в губы.
— Потеряла счет времени, да?
— Потеряла счет…
Она в недоумении уставилась на него. Трудно сосредоточиться, когда один его поцелуй способен отправить ее в райские кущи, где ни о чем не надо думать.
— Сегодня первое марта, день твоего рождения, дорогая.
День ее рождения…"
"Она выпрямилась и отстранилась. Надо заставить свои размякшие и отвыкшие трудиться мозги проделать обратный отсчет. Так трудно измерить блаженство часами и минутами. Она едва отличала день от ночи. Гидеон освещал ее жизнь, словно солнце.
— Теперь ты владелица своего состояния.
Она не могла определить, что было в его тоне. Триумфа в нем она не чувствовала. Он снова поцеловал ее, на этот раз едва прикоснувшись к ее губам.
— Мы победили, Чариз.
Они обыграли ее сводных братьев. Она спасена. Чариз почувствовала облегчение.
Она заставила себя говорить, хотя знала, что ему не понравится то, что она скажет.
— Благодаря тебе. — Она судорожно сглотнула. — Я всем тебе обязана.
— Я не хочу твоей благодарности.
Выражение его лица стало жестче. Он сел прямо. И убрал руку, которой обнимал ее. Гидеон снова замкнулся в себе.
— Ну, что же. Моя благодарность с тобой. Навсегда.
Она собралась с духом. Она больше не желала делать вид, что не замечает темных омутов под безмятежной гладью.
— Я могу быть благодарной тебе и любить тебя. Одно другого не исключает.
Она не упоминала о своей любви к нему с того самого утра, когда он, одержимый похотью, набросился на нее. Всегда, даже на пике сексуального наслаждения, Чариз не говорила ему о своей любви.
И то, что она поступала мудро, избегая признаний, стало совершенно очевидным. Он вскочил на ноги и посмотрел на нее с тревожной подозрительностью, которую, как она надеялась, она не увидит в нем больше никогда.
