Пленница греха

— Я всегда хочу в постель.

После стольких дней разнузданного распутства девушка должна бы утерять способность краснеть. Однако щеки ее зарделись.

— Ты ненасытен.

— По крайней мере в том, что касается тебя.

За последние несколько дней Гидеон, как она отметила, стал менее напряженным. Он выглядел моложе, стал спокойнее. Возможно, потому что тогда, когда он не занимался с ней любовью, он спал. Она подозревала, что так сладко он не спал года два, а то и больше. Он вел полную опасностей жизнь еще задолго до того, как угодил в лапы набоба Рангапинди.

Но, даже если улыбался он чаще и светлее, в глазах его по-прежнему была печаль.

С той ночи, когда Гидеон показал ей, как могут наслаждаться мужчина и женщина, они редко покидали комнаты. Ни Феликс, ни Хьюберт так и не появились, из Пенрина не приходили тревожные вести. Гостиничные служащие убирали в их номере, приносили еду, готовили ванну. Гардероб Чариз полностью обновился. Оставшиеся предметы туалета доставили этим утром. Гидеон вызвал нотариуса и с его помощью был составлен документ, на законных основаниях защищавший ее от притязаний сводных братьев.

Чариз надеялась, что произошедшие в психике Гидеона изменения позволят ему свободнее общаться с другими людьми. Но до сих пор ничего обнадеживающего она, увы, не заметила. Всякий раз, стоило чужаку ступить за границы его личного королевства, как он мгновенно натягивался как струна. Надежда на то, что она нашла лекарство от его недуга, неуклонно таяла всякий раз, когда она видела, как он шарахается от посторонних людей.

Он не излечился. Просто ему стало немного легче. Она горячо благодарила Господа за то, что он может касаться ее. Других он по-прежнему не мог касаться.

Чариз видела, что Гидеон не верит в свое полное выздоровление.

И не только это омрачало ее жизнь, полную чувственных радостей. Под оболочкой наслаждения и восторгов была пустота. И боль, которая поселилась там, часто заявляла о себе в минуты наслаждения.

Гидеон говорил ей, что она красива, что он хочет ее. Она не сомневалась, что чувственный голод его ненасытен. Но даже в минуты близости слова любви ни разу не сорвались с его губ. И она слишком хорошо знала его, чтобы не сомневаться в том, что молчит он намеренно.

Он ни разу не заговорил с ней о том, что собирается делать, когда они покинут Джерси.

Ругая себя за трусость, Чариз тем не менее позволяла ему обходить молчанием эту тему.