5
0— Ни х*ра ты не понимаешь, что такое «нормально», Аристархович. Я, конечно, все жизнь по кабакам да ресторанам ошиваюсь, но что такое порядочность, еще помню. А это твое потребл*дство вот уже где! — рубанул ладонью около горла.
— Нечего лезть в мою личную жизнь!
— Так не выпячивай свою бл*скую личную жизнь! И девчонок порядочных не трогай! — заорал вдруг Никодим. Лещ положил старшему товарищу руку на плечо, словно успокаивая.
— Господи… — прижал Тин ладонь ко лбу. Сумасшедший дом, а не ресторан.
— Не поминай имя Божье всуе, Аристархович, — строго одернул его Михаил Александрович.
_____________
Он заглянул в кабинет — больше по привычке. Нарезал пару кругов по нему. Включил ноутбук, посмотрел в экран пустым взглядом — словно читать и даже видеть разучился. Нет. Не работник он сегодня. Совсем. Пусть все ждет до завтра. Что бы там ни было — пусть ждет.
Попросил Сергея Леонидовича высадить у магазина. Все-таки купил себе бутылку — не сидра, пива. И пошел в небольшой скверик, который располагался неподалеку от дома. Идти сейчас в квартиру Тихон не мог. Не мог и все тут.
Сидел на скамейке, медленно потягивал пиво и щурился на яркое солнце. Погода на стыке зимы и весны шалит. То оттепелью поманит, то подморозит, то снегопад подкинет. Сейчас снова оттепель. Звонко, почти по-весеннему капает с карнизов. Солнце блестит на крышах, ярко отражается в стеклах. На рябине оглушительно чирикают воробьи. Мимо проходит женщина с девочкой. Девочка совсем маленькая, но, оказывается, уже умеет разговаривать.
— Мама! — громко, на весь сквер. — А почему дядя без шапки? А почему он пьет прямо из бутылки?
Тихону вдруг становится ужасно интересным — как ответит мама на вопрос дочки.
— Наверное, дядя очень хочет пить, — делая нажим на слове «пить». — А что без шапки — так, наверное, дядю в детстве не научили, что, когда холодно, надо надевать шапку. А, может, дядя заболеть хочет.
Малышка с любопытством смотрит на странного дядю.
Дядя не хочет заболеть. Дядя хочет сдохнуть.
Сидя на скамейке в сквере, с бутылкой пива в руке, он сдается. И элементы мозаики с радостным жужжанием начинают складываться в его голове в общее полотно.
Моя. Моя девочка. Моя Варя.
Не врал тогда. Много дури совершил в своей жизни, но вот врать — старался не врать. В главном не врать. От этого и все его беды, наверное. Что притвориться, когда надо, не смог. И в ту ночь не соврал. Прорвалось тогда — из глубин, откуда-то совсем из неизвестного самому себе места. Но сказав один раз — не смог остановиться. Кайф просто ловил, повторяя эти слова — эти и другие. Потому что это правда.
