Он уходя спросил

– По-моему, это Кали, индийская богиня смерти. – Мари потрогала разложенные на столе предметы, очень странные: дамская перчатка, засохший огрызок яблока, золотой кулон на разорванной цепочке. – Этот кулон я видела на шее у Алевтины Романовны. Перчатка, я полагаю, тоже ее.

– Но зачем они здесь? И огрызок?

– Я читала, что богине Кали молятся, когда желают кому-то смерти. И в качестве подношения возлагают вещи, которых касался объект ненависти. Вероятно, яблоко съела Хвощова, у нее есть простонародное обыкновение грызть фрукты, не разрезая. А это что у нас? – Мари повертела какую-то куколку, проткнутую здоровенной иглой.

 – Э, да тут и без вуду не обошлось. Мсье Зибо совсем сумасшедший.

– Без чего не обошлось? – не понял я.

– Та-ак, а вот это интере-есно, – полупроговорила-полупропела она, просматривая какие-то записки, неряшливой стопкой лежавшие сбоку.

– Что там?

Вдруг в коридоре послышались шаги. В панике я метнулся в угол, вжался в стену.

Открылась дверь. На пороге стоял Бобков.

– Вот вы где, ‘усалочка, – засмеялся он, глядя на Мари, а меня пока еще не заметив. – Когда внезапно погас свет, у меня возникло подоз’ение… Очень уж зазывно вы на меня посмот’ели.

Но как вы п’оникли в мое святилище? Ах, неважно! Нам с вами не сюда. Идемте в «Х’ам чувственности», п’инесем же’твоп’иношение богу ст’асти!

Он протянул обе руки, шагнул вперед – и уставился на меня.

Выпучился:

– Э, да это не Маяковский! Вы кто?

Решение нужно было принимать быстро. Если бы он начал кричать и звать слуг, ситуация стала бы необратимой. Лучшая оборона, как известно, нападение."

"– Полицейский, – объявил я. – Господин Бобков, вы подозреваетесь в похищении и убийстве вашей двоюродной племянницы Дарьи Хвощовой.

Имеющихся здесь улик, – я обвел рукой комнату, – более чем достаточно, чтобы потребовать у вас объяснений!

– Я похитил? И убил? Я?! – очень правдоподобно изумился хозяин.

– Да, из ненависти к ее матери. В отместку за то, что она увела у вас художника Монсарта.

На костлявой накрашенной физиономии декадента появилось весьма неожиданное выражение – досады.

– Чё’т! – простонал Зибо. – Какая к’асивая, какая великолепная идея! Почему она не п’ишла мне в голову! Я же действительно мог сам ук’асть у тва’и единственное, что ей по-настоящему до’ого – как мне был до’ог мой Ан’и! П’икончить и п’ислать Алечке в виде посылки.

Отк’ывает она ящик, а там ее чадо, ’азук’ашенное как то’т. Ах, какая художественная акция могла получиться! Но девчонку, к сожалению, ук’ал не я.

– А кто же тогда? – спросил я, не веря ни единому его слову. – Или мы потолкуем об этом в полиции, на допросе?

Но Бобков нисколько не испугался.

– П’едставьтесь-ка, суда’ь, – потребовал он. – Вы из какого под’азделения? Кто ваш начальник?

Я молчал.