3
0
– Ждите здесь. Я видела на плане щитовую.
Мари вышла. Вскоре свет погас.
Издали донеслись крики и хохот. Участники маскарада наверняка решили, что кромешная тьма предусмотрена сценарием мистерии.
Сзади послышались легкие шаги. Мари вернулась.
– Посветите, – велел я.
Вынул «Фому Ивановича» и, не теряя времени, приступил к работе. Колпак с головы снял, чтобы лучше видеть.
Провозился я минуты три, не больше.
Замок щелкнул, дверь подалась. Мы шагнули через порог в темноту, и тут же снова загорелся свет. Видимо, слуги вернули переключатель в нормальное положение.
Широкий коридор.
Четыре двери с золотыми табличками.
На первой начертано: «Temple de Sensualité».[3]
Заглянули внутрь.
Первое, что я увидел – огромный диптих на стене: крупное изображение мужского и женского детопроизводительных органов. Вокруг множество гравюр, рисунков, литографий – сплошь скабрезного содержания. Мебель диковинная: необычной формы кушетки и кресла. Потолок зеркальный. На столе разложены какие-то приборы или инструменты неочевидного назначения. Я бы с интересом поизучал весь этот инвентарь, но Мари равнодушно обронила:
– Понятно.
Следующая комната, она называлась «Temple de Tristesse», была выдержана в бледно-лиловых тонах и украшена пейзажами унылых полей, каменистых пустынь, лунных полян.[4]
– Здесь он возвышенно грустит, – хмыкнула Мари. – Идем дальше.
Дальше был «Temple de Sagesse». [5]Пол устлан соломенными циновками, стены закрыты китайскими или, может быть, японскими (я в восточных тонкостях не разбираюсь) ширмами. Осень, зима, весна, лето.
– Сейчас модно медитировать, – прокомментировала сей ориентальный интерьер Мари, даже не заходя внутрь.
Надежда оставалась на последнюю, четвертую дверь. Табличка извещала, что это «Храм ненависти», «Temple d’Haine».
– Звучит обещающе. Ну-ка, зажжем свет…
Мари вошла первой. Я – за ней. И вздрогнул.
Под потолком кто-то висел. Не кто-то – Алевтина Хвощова!
В следующую секунду я сообразил, что это восковая фигура, очень искусно выполненная. На груди у повешенной была пришпилена бумажка с надписью «Я – тварь». Потом мое внимание привлек киот – на первый взгляд обычный, с большой иконой в серебряном окладе, с лампадой.
– Это Анри Монсарт, – объяснила Мари. – Но объект фиксации у него все-таки мадам Хвощова. Глядите, ей тут посвящена целая экспозиция.
Мы подошли к некоему подобию школьной доски, под которой находился стол.
С доски на меня злобно пялилось изображение какого-то свирепого идола с ожерельем из человеческих голов и десятком рук, в каждой по кривому кинжалу.
