Огнев на линии любви

 – всхлипываю, переминаясь с ноги на ногу.

Упираюсь лбом в стену и пританцовываю в той же самой ночнушке, уперев руки в бока.

– Ог-нев, твою мать! Ты специально?! – ору так, что стены содрогаются, а Искорка пулей выскакивает из гостиной. Взъерошенная, сонная, но сосредоточенная. Вот что значит со спасателем кошак живет. Всегда наготове.

– Минуту, – произносит Антон тихо.

– Тридцать секунд, или я за себя не ручаюсь, – рычу в щель между дверью и косяком и бью ладошкой по дереву.

Как только дверь отворяется, я окидываю садиста убийственным взглядом. Голый торс, черные боксеры с утренним огромным «приветом» и покрытые короткими мягкими волосками сильные ноги.

Ну почему он такой няшный? Ругаться с ним совсем неинтересно, потому что, кажется, будто на диету села. Жить становится невкусно, все раздражает и хочется сладенького.

Антон в ответ точно так же, как и я, осматривает ночнушку, спавшую с плеча, и хмурится. Не улыбается мне больше по утрам. Дурак!..

Сжав зубы, зло цежу:

– Можно шевелиться как-то побыстрее? Я в туалет хочу. Сказала же.

– Можно, иди, – отвечает он равнодушно, отодвигаясь.

Протискиваюсь мимо него, с особым, психопатическим удовольствием отмечая, как дергается мощный кадык, когда мой живот здоровается с его «приветом».

– Дверь закрой! – рявкаю, тут же скидывая с себя шелковую ткань.

И вздрагиваю от стука.

Когда после всех утренних процедур выхожу из ванной комнаты и чувствую запах яичницы и жареного бекона, снова злюсь. Будто фейерверки внутри взрываются.

Остервенело натягиваю первые попавшиеся джинсы и залезаю в уютный свитер.

Попутно набираю сообщение завучу: «Вынуждена взять один день за свой счет».

– Лен, – звоню подруге, пощипывая припухшее лицо. – Привет. Заменишь меня сегодня?

– А кто у тебя? – зевая, спрашивает она.

– Седьмые и восьмые классы, – вспоминаю. – И три окна, ну куда без них?

Ленка настораживается.

– А что, собственно, случилось?

Я, приготовившись к дикому воплю в трубке, торжественно произношу:

– Я, по-моему, беременна!

– Серьезно? – вскрикивает она и куда-то пропадает.

Я смеюсь.

– Лен!..

– И ты молчала, Адольфовна?

– Я сама только вчера узнала. На медосмотре… Ты ведь раньше ушла.

– Вот все-таки небесполезная она, диспансеризация эта. Так бы ты со своей внимательностью, Еся, только к первому году ребенка заметила.

– Скажешь тоже, – ворчу, пальцами задевая низ живота. Каждый раз, когда делаю так, в груди поляна с ромашками расцветает.