Невольник мести (= Инстинкт бойца)

Потом, будто мысленно совершал прыжок, покинул самолет через опущенную створку в хвосте самолета.

И снова на него напали сомнения. Разведчики еще могут вернуться. «Выбор за вами». Прежние трепетные чувства, вызванные прикосновением к ткани парашюта, виделись теперь прихотью. Мысли его путались. «Зачем ты нянчишься с нами?» А затем, что поставил перед собой цель – реабилитировать двенадцать человек. Это благо для всех.

Для всех.

Теперь он не вправе лично принимать решения, его голос захлебнется в «детсадовской» группе диверсантов. И за каждого Сергей Марковцев болел, он взвалил на себя непосильную ношу и едва удерживал ее на своих плечах.

Он был солдатом, умер и вот теперь – воскрес.

«Последняя просьба, командир».

Да, Витя, я знаю. А ты молодец. Молодец. Сергей мысленно притягивает к себе голову бойца и треплет стриженый затылок.

– Взгрустнулось, Максимыч? – Рядом остановился Пантера.

Сергей ответил лейтенанту теплой улыбкой.

– Да, Миша. Мертвые не дают покоя. Они просят за живых такого же мертвого человека. А он сгорел, Миша. Весь выгорел изнутри...

– Странный ты человек, Максимыч...

У тебя есть семья? – поинтересовался Пантюхин, выбивая из полупустой пачки сигарету и предлагая ее старшему товарищу.

– Была, – кивнул головой Сергей, отказываясь от курева. – Жена-красавица и дочка... вся в меня, – ответил он с задержкой. – А я всегда хотел сына...

– Сколько ей?

– Девятнадцать.

– О, невеста. С женой разошлись, значит?

– Как в Африке слоны. С трубным ревом. Я любил белое, она – черное. Оказывается, в черном весь спектр цветов, – Марк усмехнулся, – а я и не знал. Мы были разными людьми. У нее было много свободного времени, и она легко перемещалась в нем.

У меня же не было лишней свободной минуты. Семейная жизнь – штука не сложная, это мы ведем себя в ней сложно, вот в чем проблема.

Пантера покачал головой, глядя на человека с измученным лицом, о котором он почти ничего не знал. Марк действительно был странным человеком. Все его слова так или иначе заставляли задумываться.

– Ты сам ушел со службы? – спросил лейтенант.

– Я ушел с поля брани – трупы, стаи стервятников, плачущие женщины. Вот все, что осталось от стройной шеренги, перед которой когда-то я читал слова присяги.

И я перешел на другое поле. Я клевал глаза бизнесменам, чиновникам, бандитам... В конце концов, это занятие мне стало нравиться. Себе в оправдание я нашел довольно сносное словцо: реализация. Я реализовывал себя. Вот и все.

– Сейчас тоже? – спросил Пантера.

– И сейчас, Миша. Недавно я беседовал с одним могущественным, даже страшным человеком, который возомнил себя богом, – а быть богом всегда трудно. Еще труднее любить бога, прощать его, а главное – заставить его прощать других.